Перед выходом.

Ненасытный поцелуй становится куда безумнее, ведь кто-то переходит все границы разумного и дозволенного: язык внаглую проникает в чужой рот, но-хозяйски исследуя каждый миллиметр, давно изученный, вылизывает абсолютно всё, по губам вновь проходится и их кусают, так жадно и игриво, что стойкая винная помада едва выдерживает такое. Сильные руки на талии устраиваются и окольцовывают, сжимают, самозабвенно поглаживают… И резким рывком притягивают к себе, пока как чужие лишь с дрожью ощутимой обвивают шею, на которой набухла одна вена заметно. Сонхва чертовски красив, просто великолепие, мраморная статуя наипрекраснейшего божества, в чьи ноги хочется падать и кланяться. Но желание завладеть этой красотой в тысячный раз завоёвывает верх над разумом и остальными похабными мыслями. Уста то и дело сталкиваются в более влажных и страстных поцелуях, а бедные губки Пака всё больше и больше страдают от частых кусаний и оттягиваний. Хонджуна окончательно покидает рассудок и здравый смысл. И он больше не может остановиться. Одну руку заводит за спину старшего и молния мигом поддаётся, расстёгивая длинное платье, а затем юбку бесцеремонно задирает, чувствуя тонкий капрон подушечками пальцев. У Кима всегда была привычка делать и говорить в таком возбуждённом состоянии то, что хочется. И этот случай не исключение. Его захлёстывает с головой желание разорвать эти блядские колготки и оставить удар на нежной коже, ещё и ещё, пока та не покраснеет и не будет саднить отчётливый отпечаток ладони. — Я же знаю, что ты хочешь прямо здесь. Ведь тебе так нравятся такие риски, — низко шепчет пепельноволосый прямо на ухо, украшенное золотыми аксессуарами. — Детка, попроси прямо и я доведу тебя до такого оргазма, что придётся постараться, чтобы на ноги встать, — предлагает заманчивую идею он, поглаживая бёдра, легко дрожащие, поднимаясь к ягодицам и сжимая их неслабо. — Ну же? У Сонхва терпение далеко не железное, ему хочется скорее, быстрее, прямо здесь и сейчас. Столько мыслей целой бурей проносится по затуманенному возбуждением разуму, что скулёж с распухших уст срывается. Пальцы цепляются за плечи, да так сильно, что костяшки аккуратные белеют. Голова запрокидывается назад, а ресницы подрагивают, перекрывая весь обзор на дверь, устрашающую. Тем, что сюда в любой момент может кто-то зайти. Тем, что за ней и стенами идёт показ мод. Но с губ неконтролируемо слетает: — Блять, просто трахни меня уже, умоляю, — такое агрессивное и дикое, задушенный вздох и нетерпеливый взгляд. Устоять совсем трудно. И Ким удовлетворён таким ответом вдвойне, кусает мочку уха, оттягивая, и отстраняется, одним рывком разворачивая брюнета спиной к себе, толкая на столик с кучей косметики и журналов. И слышится треск. Всё-таки, кто-то поддаётся искушению. И затыкает увесистым шлепком по заднице все возмущения, что мигом переходят в шипение недовольное. Дрожащие руки спускаются на брюки собственные, и лишь с третьей попытки расстёгивают ширинку, приспуская их с нижним бельём. Из внутреннего кармана пиджака вызволяется пакетик лубриканта, который, кажется, был припасён именно на этот случай. — Малышка, как думаешь, тебе нужна растяжка, хм? — хриплым шёпотом спрашивает пепельноволосый, смотря через отражение на парня под собой такими невинными глазами, словно ничего не происходит такого. Зеркала по всему периметру гримёрной — просто нечто. А Сонхва, отражающийся в них под холодным освещением, просто богемный. Такой нереальный, что хочется поскорее ощутить его жар вокруг себя, убедиться в том, что тот прямо здесь, прямо под тобой — Может, соизволишь мне ответить? — уже недовольным тоном произносит, оставляя очередной удар на нежной коже, а на ней моментально проявляется красный след от руки. Отпечаток ладони, отчётливый, каждый палец нетерпеливого дизайнера. — Нужна, ещё как нужна, — сдерживая и подавляя парочку стонов, что так и норовились вырваться из груди, поспешно отвечает Пак, приподнимается на руках и чёлку уложенную поправляет, всматриваясь в собственное отражение. Подведённые чёрным глаза со стрелками, винно-красная помада на губах, идеально бледное лицо… Да и просто идеальное. Оголённые плечи, что заливаются алой краской из-за пристального взгляда двух карих глаз. — Пожалуйста… Младший хмыкает самодовольно и отодвигает кружевное нижнее бельё, пакетик ко рту поднося и зубами надрывая, незамедлительно выливая половину на три пальца сразу, приставляя один к сжимающемуся колечку мышц. Эту развратную до дрожи картину видно со всех сторон и ракурсов. Тяжёлое и сбитое дыхание соединяется воедино, в гармоничную симфонию, а вожделение и безумное желание смешивается в воздухе, делая его плотнее, затуманивая голову обоим. Он переводит дух и аккуратно вводит первую фалангу, с ума сходя с этой чёртовой узости и жара. Наклоняется к уху замученному, языком проходится и кусает, и умопомрачительные пошлости шепчет, такие, что внутри всё выворачивает. А сам потихоньку входит указательным пальцем полностью, каждым миллиметром чувствуя, как темноволосый вокруг сжимается. Хочется быстрее. Вторая рука откладывает пакетик рядом на стол, становясь свободной, а после с благоговением оглаживает дрожащее тело, успокаивает и безмолвно просит расслабиться. Но как тут, чёрт возьми, расслабиться, когда хочется грубо и прямо сейчас?! — Хонджун-а, а мы точно успеем? — с явной ноткой волнения спрашивает старший и следом стонет протяжно, когда палец начинает двигаться, медленно и плавно. Практически ложится на столик, изгибаясь слабо и изнемогая от желания.И его за уложенные волосы хватают, натягивая на себя и шипя вновь в ухо: — Просто заткнись и получай удовольствие, иначе я займу твой рот чем-то более полезным, нежели болтовнёй, — грубо говорит Хонджун, пока на губах растягивается ухмылка, а движения ускоряются, становятся более рваными и к пальцу добавляется ещё один, и они раздвигаются на манеру ножниц. Он знает, прекрасно знает, как его возлюбленный любит такое. И нагло пользуется этим. А Пак хнычет тихо и сжимает губы, бёдрами подаётся назад и сам насаживается. Понимает, что растяжка важна и нужна, но… Его терпение в самом начале буквально капля в море похоти, которую то безжалостно поглотило. — И ты будешь ходить до ужаса неудовлетворённый, так нуждаться в моём члене в себе, как никогда, и я, возможно, дам тебе желанное прямо в машине, а может быть придётся потерпеть до дома. А может до ночи? Не думаю, что тебе хотелось бы такого расклада, детка. Так что будь послушным и срывай голос подо мной, не думая ни о чём, кроме этой ситуации. Оба пальца резко и грубо входят по самые костяшки, отчего бедного Сонхва выгибает с громким и надсадным стоном. Это было слишком неожиданно. И Ким словно с цепи срывается, звереет, начинает буквально трахать пальцами старшего, а не растягивать, переходя на быстрый и рваный темп, второй рукой прекращая поглаживания, доходя ею до задницы и снова с силой ударяя. Ещё. Ещё, ещё и ещё раз. Хочется ещё разочек… А раз хочется, то нужно выполнять. И по итогу с каждой минутой бледная кожа краснеет сильнее, а отпечатки ладони саднят, нет, горят, словно огнём опаляют, пальцы достают до самой души, заставляя стонать далеко не тихо, смотреть на себя, на приоткрывающийся от наслаждения рот, на закатывающиеся глаза и брови, что опускаются и поднимаются. Так же, как и тяжёлая рука, удары которой такие больные и увесистые. Но такие приятные… — Детка, знал бы ты, как хочется грубо и сладко отодрать тебя на этом блядском столе, — чуть ли не рычит пепельноволосый, меняя угол проникновения и безоговорочно попадая кончиками прямо по простате, толкая пальцы именно в неё. Дрожь по всему телу крупнее пробегается, сменяясь мурашками, а стоны звонкие от стёкол отлетают, заполняя всё пространство, что уж говорить про шлепки, что становятся всё сильнее и жёстче, а ладонь — каменной. Рука нетерпеливо и крепко сжимает ягодицы, мнёт и лапает, а модель и слова вымолвить не может. Его так настойчиво и напористо трогают, что невозможно ничего выдать, кроме протяжных стонов и неразборчивого жалобного мычания. Он скулит, хватается за край стола. А его лапают, откровенно и нагло, показывая, кому принадлежит, метки оставляя на самых сокровенных местах. Что аж дыхание спирает, кажется, что на шее хватка стальная, давит и давит, кислорода лишая. Но руки Джуна заняты выбиванием из него хриплых стонов. А голова начинает кружиться, в пелену возбуждения и блаженства бросает, топит, да настолько, что третий палец остаётся незамеченным. До тех пор, пока все три не вытаскиваются из всё равно тугого нутра, оставляя за собой лишь неприятную пустоту и один дискомфорт. А из груди вырывается исключительно сдавленный и такой жалобный стон, плавно перетекающий в скулёж протяжный. Но в ответ очередной звонкий и сильный удар, от которого жгучая боль, смешанная с наслаждением, по покрасневшей коже растекается. Ким показательно пальцы собственные облизывает с не скрываемым удовольствием, да так, что старший моментально отводит взор, опуская его на белоснежную поверхность. Но чистая рука поглаживает по голове, впутывается в завитые пряди, а следом резко стягивает их, за волосы оттягивая, заставляя посмотреть обратно. — А кто тебе позволял отводить взгляд, м? Скажешь по секрету? — этот обжигающий шёпот до горячки доводит, приказывает заскулить жалко, а затем смиренно взять в рот мокрые пальцы, позволять им играть с языком и сахарными губами, как только тому вздумается. — Умница, — как-то совсем хрипло произносит Хонджун и откашливается, вытаскивая и слюну внаглую вытирая об бедро возлюбленного. А его с похвалы знатно ведёт. После удовлетворённого «умница» хочется сделать всё, что захочется любимому, так послушно и беспрекословно выполнять приказы и быть молодчинкой. Но похоть берёт своё в этой ситуации. Никаких прелюдий и долгого и мучительного выполнения поручений. Ведь дизайнер уже умудрился смазать своё болезненное возбуждение и приставить к промежности, выдыхая совсем тяжело. Желание взять грубо и быстро, выбить все силы, так, чтобы дар речи потерял и долго ещё в себя приходил, бурлит и закипает в распалённом разуме. Если он ещё остался… Но пепельноволосый аккуратно входит, одной лишь головкой, руками бока оглаживает нежно, чувствуя ткань приятную. До выхода модели остаётся всё меньше и меньше времени, что раззадоривает куда сильнее. Времени не остановить, но его можно провести с огромнейшим удовольствием и пользой. А Сонхва приподнимается на руках, устремляя взгляд на своё же отражение: на растрёпанные волосы, приоткрытый рот и влажные губы, на сбитое дыхание и дрожь по всему телу. Он чувствует, как плавно входит младший, поэтому слабо и нетерпеливо бёдрами назад подаётся, не сдерживая сладкий стон. — Пожалуйста, не тяни, прошу тебя, — эта просьба действует, как зелёный свет. Как разрешение, потому что кому-то слишком уж не терпится, потому что кто-то изнемогает и дрожит всем телом от предвкушения. А Ким, словно нарочно, спрашивает и переспрашивает, пытаясь удостовериться и увериться в словах, сам на пределе, у самого хрустальный бокал терпения переполнен и вот-вот разобьётся. И пока задаёт вопросы, раздражающие манекенщика под ним, осматривает зеркала, что были по всему периметру, вернее, рассматривает идеальное тело со всех ракурсов и сторон. Хочется касаться, то грубо и с упоением жадно, то нежно и ласково, словно это самый хрупкий фарфор. — Блять, да, Хонджун, просто размажь меня по этому зеркалу, — шипит он, поднимая недовольный и одновременно просящий взор на увлечённое лицо Джуна. А Хонджун помучить любит, входит медленно, движения совсем мелкие и слабые. С таким темпом можно и с ума сойти. Наклоняется к уху Хва и шепчет что-то настолько извращённое, что собственными глазами видит, как кончик краснеет. А последний стонет и едва переносит такие муки, выгибается и хочет ударить по зеркалу, ибо же рукой провести вниз, хватаясь сильно. Но за запястье перехватывают и не дают этого сделать, неодобрительно мотая головой, цокая тихо. И на лице довольном растягивается ухмылка, что становится последней каплей. Старший начинает недовольный и возмущённый поток слов, но договорить свою мысль не может. И не сможет. Ведь бокал с терпением младшего разбивается в пух и прах. Он выходит практически окончательно и резко входит до конца, одним слитным толчком, выбивая совсем громкий и высокий стон. Это было неожиданно. Это было слишком… Но кто-то отныне по-настоящему с цепи срывается, не давая отойти от такой волны грубости. Обе руки укладывает на бёдра, пальцами впиваясь в нежную кожу, и срывается на поистине бешеный темп, быстрый и резкий, до чёртиков и звёздочек в глазах грубый, такой, что выворачивает целиком и полностью, выгибает и изгибает, а из груди не перестают вырываться надсадные стоны. Темноволосый руками хватается за пластиковую поверхность, ими по ней шарит отчаянно, за зеркало, словно в этих вещах есть спасение, но это не помогает от слова совсем. Стол под ними качается и скрипит, глухо ударяясь об стенку с каждым толчком. И именно в этот момент приходит осознание, что ему скоро выходить на публику. Потрёпанным и оттраханным от души. Он стонет громко и надрывно, не заглушает себя ни капли, позволяя возлюбленному вдоволь насладиться такими звуками. Ведь они так ласкают слух, буквально услада для ушей и бальзам на душу. Потому что слышать бархатный и низковатый голос, который под тобой становится совсем неузнаваемым, таким сладким и запредельно высоким, одно удовольствие. Поэтому Ким намеренно ускоряется, делает толчки сильнее, впечатываясь бёдрами в и так красные ягодицы, отчего шлепки тела о тело становятся хлёсткими и больными. Одна рука впутывается в волосы, стягивает сильно и тянет на себя, губы смазано проходятся по шее, оставляя подобие поцелуев, пока из груди вырывается уже не вздох один за другим, не стон, а полноценное рычание. Брюнет надеялся, мысленно молился, чтобы продержаться подольше, но в такой ситуации это просто-напросто невозможно. Он выгибается кошкой, грудью ложась на стол, ударяя по нему сильно, когда в него снова до упора входят, проехавшись по простате. Кажется, что-то упало. Ему плевать. Ему так хорошо и плохо одновременно… В низу живота всё пылает, тянет ноюще и приятно, и зудит, как и внутри. Чувствуется приближение разрядки долгожданной. Они даже не раздевались… Пепельноволосый отпускает возлюбленного, отчего тот падает бессильно на стол грудью и продолжает захлёбываться в собственных стонах, тонуть в пучине страсти и не искать более спасения. Ещё пару минут, ещё, ещё и… Глаза зажмуриваются, он сжимается до безобразия туго и обильно изливается, на грани выкрикнув имя дизайнера. Которое, кажется, слышал каждый, кто находился в коридоре и дальше. А движения продолжаются, прямо в чувствительное после оргазма нутро, становятся быстрее, в них чувствуется нужда кончить поскорее. И, благо, Ким доходит до пика удовольствия, закатывая глаза и с рыком толкаясь последний раз, заполняя манекенщика до самых краёв, выходит и оставляет на пятой точке шлепок увесистый. Времени приходить в себя категорически нет. Поэтому слегка дрожащих руки натягивают чужое нижнее бельё, а следом и своё, поправляют колготки разорванные и опускают подол платья, которое, к огромной радости, длинное. И прекрасно скроет следы бурной страсти. Всё-таки, свои обещания младший выполняет по полной программе. Пак всё никак встать не может, подкашивающиеся ножки не позволяют. Поэтому приходится помогать, приподнимая любимого и поцелуй на макушке оставляя, заботливо укладку и волосы в целом поправляя. — Выглядишь шедеврально, крольчонок, — с особой нежностью шепчет парень, разворачивая к себе, заправляя чёрную прядку за ушко и чмокая в губы. — Всё хорошо? Голова не кружится?

***

По итогу Сонхва сидит в убранной гримёрной (спасибо заботливому Ким Хонджуну) и пьёт воду, постепенно приходя в себя и расслабляясь. До выхода остаются считанные минуты, поэтому приходится оставить прощальный поцелуй и уйти за кулисы, готовясь к своему завершающему дефиле. Ему освежают макияж, поправляют укладку и одежду, пока тот настраивается на образ публичный. Элегантная походка, расслабленное лицо, что никак не реагирует на частые вспышки камер, идеальная демонстрация одежды. Стоило модели пройтись по подиуму, так навелось столько шума, восхищений и возгласов. Пак Сонхва — великолепная жемчужина любого вечера моды, что своей красой приковывает все до единого взгляды к себе. А для дизайнера он очаровательная жемчужинка, ради которой и была сделана эта коллекция одежды. Именно, всё это посвящено этому брюнету, который однажды всего-навсего сказал: «мне нечего надеть». Старший проходится до конца, останавливается и позирует, представляя собственные фотографии на обложках многих журналов, в статьях и прочем-прочем. Разворачивается и идёт уверенно обратно, давая слабину и улыбаясь слабо, что не позволено. А ему всё можно. А весь показ мод завершает Ким Хонджун, который выходит на люди и неловко кланяется с улыбкой милой, машет всем рукой и встаёт близ манекенщика любимого, руку на талии устраивая внаглую. И брюнету хочется пищать от радости, несмотря на то, что это его возлюбленный… Потому что объятия за талию — самые любимые. Да, самые любимые, которые по всему интернету вмиг разлетятся со слухами о том, что они встречаются. Потому что кто-то стоит с ну уж очень самодовольным и собственническим видом. Ведь другие модели остались без капли внимания дизайнера.