Дыхание

      Мало кто знает, что у Невилетта проблемы с лёгкими — и даже немножко с головой. У знающих нередко бывают подозрения, что одно с другим как-то связано, но никто не скажет точно. Никто не знает достаточно. Кроме Фокалорс.       Фокалорс находила его в кабинете без сознания, около опрокинутого кресла, с которого он свалился — или пытался встать, оперевшись, но не получилось. Фокалорс прикладывала к его губам зеркальце. Фокалорс заставляла его открыть глаза, а потом задышать снова. В такие мгновения он походил на рыбу, выбросившуюся из воды на песок — губы шевелились, грудь вздымалась едва-едва. И были совершенно пустые глаза, с нуля наполнявшиеся прежним светом жизни. Иногда он говорил почти сразу, иногда лишь позднее. Многое могло поменяться, почти всё. Но глаза были одними и теми же.       Невилетт часто считает про себя. Он считает мигающие лампы в зале для судебных заседаний или одинаковые карандаши с серым грифелем в органайзере. Считает пуговицы на своём наряде или количество складок на судейском жабо. И да, столь не подверженные изменениям вещи (ведь он очень аккуратен), как правило, имеют одну и ту же цифру. С ними нет проблем. А вот карандаши теряются, ломаются, стачиваются до жалких огрызков — и тогда их считать нельзя. Когда выходит не то число, что было в предыдущий раз, он чувствует тревогу. Эта тревога, как огромный снежный ком, придавливает его к тому месту, где он находился в момент осознания. Неважно, суд это или собственная спальня. И если на заседаниях инциденты почти сошли на нет, в собственном доме ему гораздо сложнее.       — И давно так? — спрашивает негромко Фокалорс, стоя у окна.       Невилетт за её спиной еле слышно хмыкает.       — Какая разница? Здесь это не играет никакой роли.       — Неправда. Если ты в следующий раз разучишься дышать или впадёшь в ужас от пары недостающих карандашиков — меня рядом может не быть. Так что я пытаюсь понять, что можно сделать.       Это нервное. По крайней мере, Фокалорс так кажется. Но она слабо смыслит в медицине.       — Ничего нельзя сделать, — говорит как режет он. — Выход один: жить с этим, приспосабливаться.       Как можно приспособиться к болезни?       Если человек здоров — он дышит полной грудью и днём, и ночью, но не задыхается на полу. И ему всё равно, сколько карандашей в органайзере.       — Что ты чувствуешь, когда… — она запинается, но почти сразу продолжает. — … перестаёшь дышать?       Невилетт усмехается и разводит руками.       — Панику.       Фокалорс рассматривает блестящую синюю ленту водопада, ничего больше не спрашивая. Слышит за спиной шорох неторопливых шагов по комнате.       Выбросившаяся на берег рыба. Что за сравнение…       — Сделать тебе кофе со сливками?       — Да, пожалуйста, — соглашается Фокалорс. — Только постарайся не считать чашки на полке.       Одну из восьми она вчера умудрилась разбить вдребезги. Не знает, видел ли он уже.       — Я обязательно что-нибудь придумаю. Я должна.       Но когда он возвращается к ней с кофе и парочкой эклеров, в голове у неё всё ещё пусто. И от этого очень жаль.