В рамках приличий

      Это случилось уже после ухода океанидов. Очень давно. Достаточно давно, чтобы не припомнить и опустить многие детали, но ведь для его профессии детали важны как никогда. Иногда эти детали спасают жизнь, а иногда губят. Детали из его воспоминаний особенно ценны. Он живет так долго, что скоро начало станет забываться. Как если бы ты читал бесконечно длинную книгу и, путешествуя по страницам, постепенно изгонял бы из подсознания всё, что связано с отправной точкой.       Он был и остаётся Верховным Судьей. Её фамильяром, если угодно. Если выражаться сухим официальным языком. Фамильяр неотделим от Архонта. Все остальные предпочитают вежливо верить в то, что он более независим, чем есть на самом деле. Беда в том, что это ложь.       Его зовут Навилетт и он — Верховный Судья Фонтейна. И он потерян. Из-за Неё.       Да, это случилось после того, как океаниды ушли. Что уж скажешь, они были его сородичами. Несколько более примитивными — и всё-таки родными существами, сохранившими верность воде, источнику всей жизни на свете. Он не последовал за ними. Он остался с ней.       Он влюбляется банально — почти с первого взгляда. С первого взгляда на неё через огромное золоченое зеркало. Он и раньше любил её, но будто бы как-то иначе. Как подругу или кого-то столь же близкого. А настоящая любовь происходит, когда она ловит его взгляд в ответ. Незаметно для него. Она никому не боится смотреть в глаза, его Фурина. Наверное, будь перед ней даже сами боги из поднебесного мира, такого далекого, но зависшего над её владениями — она и тогда бы не дрогнула.       Она прихорашивается перед заседанием, спешно и не очень-то старательно. Он помнит это. Она трогает пальцами свои волосы, придирчиво осматривает контур губ. Навилетт наблюдает. Не хочет ей мешать. Известно, сколь важно для неё выглядеть безупречно.       И она такова. Безупречна.       Задумавшись на мгновение, она стаскивает с головы цилиндр и вытягивает серебристую прядь из-за уха. Слегка склоняет голову набок, оценивая вид. Возвращает прядь на место. Для неё это игра, а для него — целое представление. Что она сделает дальше? Что предпримет? Обернётся ли она? Что она ему скажет? Ему хотелось, чтобы она что-нибудь сказала, если все же заметила. У неё высокий голос, мелодичный, как звенящий ручей. Когда она спокойна. Но когда она в ярости, её голос искажается — как инструмент, которому рвут струны. Может быть, ей не понравится, что он смотрел на неё?       Он беззвучно уходит, поднявшись по застеленной синими коврами мраморной лестнице наверх. Он не желает навлечь на себя её гнев.       — Понравилось? — спрашивает она его вдруг на пути к залу.       Навилетт ничего не говорит.       Он влюблён в её строгий тон. В её хрупкие плечи. В её упрямство и в её поджатые губы. Он в силу возраста должен бы забыть, что такое сантименты, но с ней это не забывается. С ней хочется помнить.       — Я тебя видела.       Она говорит ему это, когда они прогуливаются вдвоём мимо многочисленных дворцовых фонтанов. Их плеск заглушает голоса и шум в сердцах.       — Не хотел прерывать твой ритуал.       — А если мне хотелось, чтобы ты прервал?       Пальцы Фурины выскальзывают из его руки. Тепло, оставшееся от них, можно держать на ладони. Чутьё не обманывает. Как и слух. Её сердце мечется, подобно его собственному. Всё как всегда.       Нет, не всё.       — Я ненавижу, когда ты это делаешь.       — Что я делаю?       — Держишь что-то важное в секрете, не давая правде выплыть наружу.       Его холодные белые руки сжимают ей плечи.       — Я не держу это в секрете, Фурина. Но я делаю то, что велят приличия.       И страх невзаимности, поугасший минуту назад.       — Ты ужасен.       — Фурина.       — Ты ужасен. Ты даже в любовь примешиваешь приличия.       — Не по своему желанию.       Её разномастные глаза горят решимостью. Такие непохожие на те, что отражались в зеркале с золоченой рамой.       — И не по моему желанию тоже.       Сухарь, забывший о чувственности. Так она назвала его однажды. О, как же она ошибалась.       — Я хочу поцеловать тебя.       — Не здесь.       — Разве сейчас ты сама не придерживаешься приличий?       — Я введу закон, запрещающий высшим персонам всё подобное на людях. Тебе назло, сухарь ты несчастный.       — Не введёшь, — отрезает мягко Навилетт. — Это ведь против твоей природы.       Она сдаётся, дрогнув губами.       — С газетчиками и последствиями разберёшься сам.       — Если они будут. Впрочем, даже это вряд ли помешает нам после того, что ты мне наболтала.       Её взор смягчается. И это есть её нежность.       — Докажи. Поцелуй меня. Здесь, на людях.       В первом поцелуе они до смешного неуклюже сталкиваются носами.