Светлая память, что не омрачить

В этот день Саша вел себя тише обычного, даже Миша притих, несмотря на свою природную громкость. Они ходили по Петербургу и сравнивали как все изменилось с того момента как Петр все отстроил. Не волнуясь о приличиях, Саша положил голову Мише на плече и сплел пальцы рук вместе. Петру наверняка бы не понравился выбор спутника жизни, но Саша все же смел надеяться, что где-то там наверху, за облаками, Петр смотрит на них и даёт свое благословение. Матеря все и вся, Московского в первую очередь, но все же желая счастья своему Парадизу. Саша помнит, как убитый горем, спрашивал у, тогда ещё недоступного, Михаила Юрьевича попал ли его отец в рай или Бог его наказал за все грехи, отправив в ад. Москва тогда тяжело вздохнул, юная столица был уверен, что его отчитают за столь глупые вопросы и отправят учить грамоте или вальсу, но... Но Михаил Юрьевич тогда посмотрел прямо в его глаза и, без ужимок и обидных прозвищ наивным Петровским созданием, сказал что не знает. Не знает, попал ли первый император в рай или сгинул в гиене огненной. Не знает, потому что пути Господни неисповедимы и не нам, людям, хоть и бессмертным, решать за Него. И когда уже юный Романов хотел было закопаться глубже в свою печаль, Михаил Юрьевич сказал, что Господь милостив, что Бог умеет прощать, если попросить прощение искренне. В тот же день Сашенька поставил свечу в храме и искренне-искренне, как мог, как умел, попросил Бога быть милостивым к его отцу. Он не знал, что любимый им Михаил Юрьевич наблюдал за ним из тени в церковной обители и, когда юная столица ушла, вознёс молитвы к всевышнему Отцу, за покой императора, сам не зная зачем. — Саш, мы пришли, — из раздумий Северную столицу вывел тихий голос Миши. И правда, Медный всадник гордо возвышался над Невой, устремляя свой строгий взор вдаль, на неведомые берега, которые не успел покорить. Саша тяжело вздохнул, он обязательно навестит отца в Петропавловской крепости, но позже, когда наберётся сил. Прежде всего моральных, которых, как оказалось, у него не так много. Потому что вместе с Петром на Заячьем острове похоронены все остальные Романовы, а с ними Саша ещё не готов встретиться. Все 105 лет не может, слишком сильно виноват перед ними. — Опять думаешь об этом? — рука Московского сильнее сжимает его, снова выводя из грустных мыслей. — О чём? — пойманный с поличным, Саша поворачивает голову в сторону Москвы. И это была его ошибка, потому что Миша смотрит взглядом, в котором сплелись воедино понимание, любовь и беспокойство. Такому взгляду северный град никогда не мог сопротивляться, потому что таким взглядом всегда колкий на язык и не подпускающий никого к себе Москва смотрел только на него. Всегда на него. — Прости, — отводит взгляд, не в силах выдержать, — Ты же знаешь, иногда думаю о всякой ерунде. Все в порядке, — и не знает, пытается он убедить в этом Мишу или себя. — Они никогда тебя не винили, — Мишин голос тихий, но твердый, будто знает, что это правда. Саша взгляд не поднимает, боится слезы, выступившие на глаза, показать, а руку Московского сжимает крепко, будто пытается разрешить себе верить мишиным словам. А верить хочется, до безумия, чтобы не вскакивать по ночам от кошмаров, в которых свершается самосуд, а ты ничем не можешь помочь. Не бояться оставаться в кромешной темноте также, как бояться звука разрывающегося снаряда, выпущенного на город, и равнодушного тиканья метронома. Хочется, до безумия, верить, чтобы освободится от груза вины, который сам возложил на свои плечи, а сбросить не в состоянии. — Саш, — тихий шепот врывается в поток мыслей, а рука, такая нежная и родная, поднимает его лицо и вытирает слезы, что все таки полились из глаз, — Посмотри на меня, пожалуйста, — и Саша смотрит и глаз не смеет оторвать, — Они бы никогда тебя ни в чем не обвинили. Они любили тебя также, как и ты любил их. — Я знаю, знаю, но отпустить их очень сложно, — голос дрожит от слез. Миша эти слезы выносить не может, поэтому, чтобы отвлечь от навязчивых мыслей, что так часто ловят его Зарю в свой плен, начинает сцеловывать соленые дорожки с красных щек. Саша веки прикрывает и наслаждается даруемой лаской. Так хорошо, что он в этой ласке готов утонуть, схорониться навсегда, чтобы его никто не нашел. — И я уверен, что Пётр бы тобой гордился, — он прижимается своим лбом к сашиному, бережно гладя его щеку рукой, а второй крепко сжимая его ладонь, — Как горжусь я. Саша улыбки не может сдержать. Ломаной, кривой, но искренней. — Миш, ты не знаешь, попал ли Петр Алексе... папа в рай? — этот вопрос он задаёт каждый раз, даже зная ответ. — Не знаю, — из раза в раз повторяет Москва, все с такой же серьёзностью как в первый. Это стало их маленькой традицией, ни один не знает когда это началось, но ни один эту традицию заканчивать не намерен, — Но если попал и смотрит на нас с небес, то он должен радоваться, что я про него слова плохого не сказал. Смех рвется из груди сам и Саша не понимает в какой момент он начал заливисто смеяться. Пытается прикрыть рот ладонью и успокоиться, но ничего не помогает. А Миша смотрит на свою Северную Зарю и налюбоваться не может. Не может перестать слушать смех, что звенит тысячами колокольчиками, не может отпустить тонкий стан, подрагивающий из-за этого самого смеха. Он пропал уже давно, когда, заглянув в серые глаза, для него померкло небо, а звёзды зажглись во взгляде напротив. — Дурак ты, Миша, — прижимаясь своим лбом к чужому, говорит Саша, а голос подрагивает, но уже из-за смеха. — Знаю. Твой дурак. — Мой, — и смотрит так влюбленно, что Миша готов весь мир к ногам своей любви сложить. Но вместо этого тянется за поцелуем. Хочет любимую улыбку сцеловать, на вкус попробовать, будто в первый раз. Саша глаза прикрывает, отдаваясь во власть столицы. Знает, что ему вреда не причинят, что он в безопасности в этих сильных руках, что навязчивые, тяжёлые мысли этих рук боятся. Эти руки приносили ему покой, возносили до небес, и эти же самые руки рушили его мир, в не самые счастливые периоды их истории. Но оставались все такими же родными и любимыми. Эти же руки, что покоятся на его щеках, своими ладонями накрывает, на поцелуй отвечая. Нежность переполняет северный град, да так что выплеснуться готова из него фонтаном ввысь. Но он находит ей выход неожиданным способом. Любимые губы кусает, да с чувством так, чтобы знали чья столица. Чтобы знали, что этот мужчина занят давно, и отпускать он его не собирается, несмотря ни на что. — Ай, — усмехается Московский, нехотя отрываясь от любимых губ, — Я же ничего про Петра не сказал. За что такая коварная месть? — Ты подумал, — в ответ усмехается Романов, — Я сегодня добрый, так что ты отделался только небольшими ранениями. — Хах, небольшими? В противном случае ты меня всего искусаешь? — Хочешь проверить? — Да. Хочу. Приникают к любимым губам снова, но только теперь в поцелуе быстром. Задерживаются друг у друга всего на несколько секунд, обещая дать большее, но позже. Сейчас же, вырвавшись из плена губ, они кидаются сломя голову в плен глаз. Смотря друг на друга неотрывно, ведя свой бессловесный диалог, признаются в любви. Поток холодного ветра бьёт Романова в спину. Саша ежится и плечами передёргивает, Миша, чтобы согреть, проводит своими большими и тёплыми ладонями по плечам, добирается до локтя и опять устремляется наверх. Саша поворачивает голову к памятнику, как будто хочет проверить не замёрз ли его отец. Но холодный камень остаётся неподвижным и Саша шумно вздыхает. Берет из рук Миши букет белых лилий, немного приятных из-за того что Московский зажал их между руками и туловищем, и твердым шагом идёт к памятнику. Сидя на коленях возложил к отцу белые лилии, подбираемые по случаю. Романов знает много языков, и язык, на котором цветы объясняют свои многогранные чувства, тоже. Миша на это только фыркал, но Саша себе не изменяет и придает всему на свете свой скрытый смысл. Склоняя голову перед статуей, Саша как тогда, в первый раз, искренне-искренне, как мог, как умел, попросил Бога об отце. А Миша, как и тогда, наблюдал за ним и тоже вознёс молитву всевышнему Отцу об императоре, уже зная почему. Люди, покидали площадь, и взявшись за руки, признавались друг другу в любви. А гранитная статуя осталась стоять, устремляя свой взор на далёкие берега, что не успела покорить. Но оставаясь на брегу, который при жизни называл Парадизом, он охранял покой града на Неве.