Воображение главный инструмент творческой личности

***

Девушка никогда не мечтала о чуде. Это слово выцвело в её лексиконе так же сильно, как старые фотографии, которые она когда-то тайком вынесла из родительского дома. Разве что в далеком, почти нереальном детстве, когда мир не делился на «до» и «после», а за утренним столом всегда сидели двое родных людей, она могла позволить себе эту роскошь — верить в сказку. Тогда радость приходила легко: она лилась из треснувшей кружки с какао, пахла мамиными духами и пряталась в складках папиного пиджака. Сейчас же все эти ощущения казались ей выдумкой, сюжетом для очередного романа, который она никогда не напишет. Сейчас же окружающие считали её странной. Это слово прилипло к ней прочнее, чем пыль к книжным корешкам. Воспитатели в приюте перешептывались за её спиной, сверстники отводили взгляды, а младшие дети и вовсе боялись подходить близко, словно от неё можно было заразиться одиночеством. И дело было не только в статусе сироты — этим в приюте никого не удивишь. Дело было в её глазах. Гетерохромия делала её лицо чужим, почти мистическим: левый глаз был голубым, выцветшим до состояния льда или молочного стекла, холодным и прозрачным, словно в нем отражалась вечная зима. А правый — глубокий, угольно-черный с едва заметным сиреневым отливом, как ночное небо перед грозой. Когда она смотрела на людей, казалось, что два разных человека живут в её душе: один — бесстрастный наблюдатель, второй — тот, кто видит слишком много и слишком глубоко. Ее сдали в детский приют органы власти. Это прозвучало сухо и официально в бумагах, но за этой формулировкой стоял грохот разбившейся жизни, пустота квартиры, запах больничных коридоров и череда дней, которые она предпочитала вычеркивать из памяти. После смерти родителей... Но не будем о грустном. Она давно научилась ставить точку на этой странице, даже если чернила все еще проступали сквозь плотную бумагу времени.

***

Сейчас девушке пятнадцать. Возраст, когда другие бегают на свидания или ссорятся с подругами, она же сидела в своей комнате — тесной каморке на втором этаже, где единственным украшением служил старый письменный стол с выщербленным краем. Окно здесь выходило во двор, где всегда было ветрено, а стены были покрыты слоями побелки, которые шелушились как старая кожа. Но её это не волновало. Она писала пером. Настоящим, металлическим, с чуть погнутым наконечником, которое она нашла на блошином рынке. Это был её ритуал. Чернила пахли железом и старыми книгами, они ложились на бумагу неровно, с легкими кляксами, что придавало тексту живую, дышащую фактуру. Очередной детектив, боевик — её любимые жанры, где мир имел четкую структуру: были виноватые и невинные, была тайна и было её неизбежное раскрытие. В реальности все было иначе: в реальности виноватые часто оставались безнаказанными, а справедливость была просто красивым словом. Благодаря книгам она могла уйти от реальности и поместиться в тот мир, где сама решала, кому жить, а кому умереть, где могла управлять погодой и настроением героев. В этом мире, сотканном из её воображения, она проводила почти всю свою жизнь. Это было ее убежище, ее тихая гавань среди шума приюта, запаха казенной еды и вечного холода в комнатах. Здесь она не была сиротой с разноцветными глазами — здесь она была демиургом, творцом и палачом в одном лице. Книги, которые она писала, были сложны для чтения детям и подросткам. В них не было слащавых хэппи-эндов и наивной любви. Хотя эти истории и рождались из её мечтаний, большинство инцидентов были безжалостно выдранными из жизни кусками. Она вплетала в сюжеты сцены из своего прошлого, только меняла имена и декорации: тоска по дому превращалась в погоню в лабиринте, чувство покинутости — в предательство лучшего друга, а её собственная гетерохромия часто становилась проклятием или даром главного героя. Не каждому было дано понять этот подтекст, и её это устраивало. Она писала не для других, а чтобы спасти себя.

***

Закончив писать шестнадцатую главу, девушка аккуратно положила перо в жестяную баночку, промокнула чернила песочком и, наконец, встала из-за стола. Ноги затекли, а спина ныла от долгого сидения. Она потянулась, хрустнув позвонками, и, придерживаясь за шаткую стену, подошла к окну. За стеклом разворачивалась настоящая драма. Погода была мрачной, пропитанной свинцом и влагой. Ветер, а если быть точнее — настоящий ураган, с бешеной злобой бил по тонким стволам кленов во дворе. Деревья кланялись до самой земли, словно молили о пощаде. Старые рамы, в которые был вставлен хлипкий силикон вместо замазки, дрожали и издавали жалобный, протяжный вой на стыках. Из-за того, что окна в приюте были не просто не прочными, а откровенно ветхими, холод просачивался внутрь. Его ледяные пальцы касались её щек, шевелили волосы, а сквозняк заставлял бумаги на столе трепетать, словно крылья пойманных птиц. Девушка поежилась, но не стала отходить. Ей стало холодно, но внутри разливался странный покой. Это должно быть странно, но она обожала такую погоду. В этом буйстве, в этом хаосе она чувствовала родную душу. Ураган не притворялся и не лгал, он был честен в своей ярости, в отличие от людей, которые улыбались ей за обедом и тут же шептались в коридоре. Она любила смотреть, как листья превращаются в зеленый смерч, как небо разрывается на куски белыми молниями. В этом хаосе она чувствовала себя — странное, затерянное создание с глазами двух цветов — абсолютно на своем месте. Она провела пальцем по запотевшему стеклу, оставляя влажную полосу, и вздохнула. Её настроение было хуже некуда. Впрочем, как и последние десять лет. Казалось, что внутри неё тоже бушует этот ураган, но он давно уже заморожен, покрыт коркой равнодушия. В такие минуты она особенно остро ощущала пустоту, зияющую дыру там, где когда-то была семья. Однако, если бы она могла увидеть себя со стороны в этот самый миг — хрупкую фигуру в слишком большой вязаной кофте, с пером в растрепанных волосах и горящими в полумраке разными глазами, — она бы поняла одну удивительную вещь. Она была самой счастливой девушкой на земле. Ведь счастье — это не всегда громкий смех или радость. Иногда это умение находить покой в буре и создавать целые вселенные из обрывков своей боли. Она была счастлива, потому что у нее был ее мир, её перо и эта дикая, честная погода за окном. Только она об этом еще не догадывалась.