heart lines

Первые наброски карандашом Саша делает еще в двадцатых годах восемнадцатого века, когда это средство для рисования только-только получило распространение. Карандаш лежит в руке сначала неуверенно, но Петербург медленно к нему привыкает. Нечеткие серые линии на бумаге сначала красивым тонким почерком складываются в незатейливые надписи вроде: «Je suis la capitale de l'empire russe» или «Saint-Pétersbourg est né en 1703», и Саша сам себе признается, что пером французские слова выглядят изящней и строже. И тут, на бумаге, где строки сообщали о жизни Романова, неожиданно мальчик рисует овал. Овал без всего - но Саша сразу испытывает острое чувство чего-то неправильного. Слегка заостряет углы фигуры, прямыми штрихами намечает волосы. На этой странной форме, уже как-то по инерции добавляются глаза, нос и губы. Саша смотрит на свое творение, хмурится и старательно пририсовывает на глазах длинные светлые ресницы, а над ними - широкие брови. Несколько мгновений вглядываясь в изображение, у Саши начинает странно сжиматься сердце, когда в этих черточках, нарисованных без смысла, внезапно узнается лицо учителя. Да, на него с белого листа взирает страшненькая пародия на Михаила Юрьевича - с прямыми волосами, хмурыми очами и недовольной улыбкой. Именно так он и выглядит, когда Петербург по неосторожности совершает дурацкие ошибки в домашней работе или в очередной раз делает неверное движение в недавно разученном танце. Саша замирает, точно древняя статуя - не может понять, почему рука сама нарисовала именно Москву? Петербург внимательно оглядывает каждый штрих, а потом, как в забвении, касается кончиком пальца глаз, волос и губ рисунка. Прикосновение к бумаге внезапно отдается разливом тепла по всему телу, и Саша объяснить себе не может причину. Петербург ощущает, как щеки алеют, будто совершил он нечто постыдное, хотя, в оправдание, изображение первопрестольной столицы получилось без всякого умысла. Дверь скрипит, и Саша от неожиданности подскакивает на стуле, испуганно глядя на вошедшего. - Санкт-Петербург, наш урок уже должен был начаться, почему вы еще не на месте? Тон Михаила Юрьевича холодный и беспристрастный. Сам Москва, как замечает Саша, выглядит превосходно. Идеальный пробор волос, расшитый золотом камзол, высокое голубое небо в глазах. Петербург давно привык ко внешнему виду Москвы, но только второй раз в жизни он полноценно осознает, насколько его учитель прекрасен. Ни одна кисть великого мастера не передаст его великолепия - что тут сказать о Сашиной неумышленной попытке? Московский подходит ближе. Внимательно, сверху вниз оглядывает стол, замечая на нем, естественным образом, творение Саши. Михаил поднимет лист и его задумчиво рассматривает. - Александр, чтобы рисовать дам, понравившимся вам на балу, найдите, пожалуйста, время свободное от учебного. Саша не знает куда себя деть. Он чувствует, как пылают уши, а сердце бешено бьется в груди. Какое счастье, думает он, что Михаил Юрьевич не узнал себя. Чтобы подумал о нем Московский, если бы нашел свой портрет в комнате юной столицы? Саша невнятно мычит, выражая звуком подобие согласия. Москва кладет рисунок на место и машет рукой, показывая, чтобы Петербург последовал за ним. Саша, по дороге до кабинета, надеется, что Москва никогда не узнает его внезапного чувства. *** - Миша, не вертись. Петербург показательно цокает языком, когда Московский, расслабленно развалившийся на простынях, в третий раз за десять минут дергается, чтобы посмотреть в сторону окна. - Звук кареты слышишь? Император вернулся, кажется. Но Саше совершенно сейчас неинтересен император. В его руках - большой лист бумаги, где отчетливо прослеживается фигура Москвы, вальяжно опирающаяся на подушки. Миша на его рисунке выглядит, к слову, весьма чарующе. Игривые пряди спадают на лицо, веки чуть приоткрыты, а сам Московский улыбается и голову склоняет на мягкую перину. В этом изображении показан тот Миша, которого Саша может наблюдать уже несколько лет. Утренний, заспанный и бесконечно Сашу любящий - готовый только проснувшись, Романова поцеловать в щеку, касаясь носом напоследок - как игривый кот. После поцелуя Сашу окончательно из сна вытаскивает своими крепкими теплыми объятиями, грубо отбирая у бога Морфея. Сегодня, даже еще не позавтракав кофе с легкими блюдами, их вдвоем охватывает общая леность. Нежелание что-либо делать - шевелиться, одеваться и решать рабочие вопросы, - накатывает на мужчин одновременно, стоит только первым лучам коснуться глаз. Саша, все же, находит в себе силы лишь подняться на миг, чтобы с письменного стола перенести в кровать листок бумаги и карандаш. Он глядит на недоумевающего Мишу, который, кажется, вместо занятий творчеством хотел продолжить начатое ночью. Во взгляде напротив Саша читает желание, не выплеснувшееся еще до конца, но, хоть и самого еще страсть не оставила, Петербург решает притвориться, что ничего не замечает. Мягко руками касается тела Миши, чтобы изменить его позу нужным образом, и тихонько отстраняется, чтобы наметить карандашом голову и тело на бумаге. - Саш, я и так знаю, что ты прекрасно рисуешь, можешь займемся чем-то другим? - тон Москвы отчетливо выдает подтекст, который он вкладывает. - Я уеду через пару дней, не хочешь подольше.. со мной побыть? Саша хочет, конечно, ощутить так же, как ночью, касание губ Москвы на каждой части своего тела, но хочет и сохранить себе хоть и один нормальный живой рисунок, на котором Михаил Московский (официально, кажется, князь), запечатлен в домашней обстановке и с тем выражением лица, которое Миша придумал, наверное, специально для Петербурга. - Миша, полежи так спокойно немного, а потом все, что тебе угодно. Москву слова Саши заметно приободряют, но Миша дольше пяти минут спокойно продержаться не может. Саша невольно вспоминает рассказы Москвы о детстве - о непоседливом мальчике, которому надо было исследовать любую местность вокруг и поймать как можно больше лягушек на ближайшем озере. Саша от таких подробностей размякает, и, чем больше узнает, тем Мишу хочется любить сильнее. Хочется не отпускать никогда, видеть каждый день, наслаждаться его обществом любой ночью. Но эта малость - непозволительная для них роскошь, и в свободные вечера, при ярких скачущих огоньках канделябра, Саша по памяти садится рисовать любовника. Он жмурит глаза, пытаясь представить образ до мелочей, и теряется, с тупой болью понимая, что лицо Миши при долгих разлуках потихоньку стирается. В такие разы хочется заказать себе огромный портрет Москвы у лучших художников страны, но Саша пока не придумал, как объяснит его наличие в своих покоях кому-то из четы Романовых. - Тяжело долго на месте сидеть, когда ты напротив. Саша закатывает глаза, в очередной раз игнорируя попытку Москвы переключить внимание на себя, и кончиком карандаша обводит губы на рисунке. Губы - тонкие, красивые, самые лучшие на вкус. Петербургу, правда, сравнить не с чем, но он уверен - в Москве лучшее все. Сколько так проходит времени, сказать нельзя, но в конечном итоге Петербург ставит в уголочке витиеватые инициалы «А.Р.» и, с полными удовлетворением, протягивает Москве готовый рисунок. Миша вскидывает брови, когда видит, наконец, перед собой то, над чем Саша так усердно трудился. Московский тут же поджимает губы, и Саша замечает, как блеск в глазах Москвы становится ярче. - Это.. это очень красиво, Саш. Московский вглядывается в прорисованные мелочи, изучая подробней, и Саше через мгновения возвращает рисунок, подтягиваясь поближе. - Даже и не догадывался, что я такой красавец. Саша фыркает, но улыбается. Московский льнет к любовнику и легким поцелуем касается уголка рта Петербурга. - Теперь ты будешь со мной всегда, хоть и в бумажном варианте. Романов аккуратно творение откладывает в сторону, чтобы обнять Мишу полноценно - почувствовать его жар кожи и приятный, ненавязчивый запах волос. - Я и так буду с тобой всегда, Саш, даже если не рядом, - Москва целует Романова в лоб, гладя рукой по обнаженной спине. - Обещаю. И Саша кивает, абсолютно не сомневаясь, полностью уверенный, что Миша говорит правду. Они будут вместе всегда. *** - Я должен тебя оставить. Голос Москвы пронзает сознание Петрограда, словно шальной пулей. Саша делает шаг назад, точно надеясь найти опору, хотя стоит он, кажется, посреди комнаты своей квартиры, выделенной ему не так давно. - Почему? Голос предательски ломается, и Саша уже не понимает, почему не способен скрыть в нем дрожь. Может, всякие силы на притворство прошли, когда в стране настал хаос - а Саша Невский, в душе еще лелеявший свою истинную фамилию и происхождение, не смог делать вид, что все нормально. Как можно вообще заставлять себя улыбаться, когда даже мир вокруг накрыт бесконечной тьмой и неизвестностью? - Вызывают в столицу, после войны скопилось множество неразрешенных задач. Саша, у которого в виду отсутствия зрения обострился слух, замечает, что Миша начал говорить заранее заученными фразами. Даже любовнику, из жалости, не хочет болтать лишнего - боится проблем. И неясно для кого - для себя, или для Петрограда. - Когда уезжаешь? Миша несколько секунд молчит, но потом отвечает: - Сегодня вечером. У Саши прерывается дыхание. Он ожидал чего угодно, но не того, что Миша, который буквально вчера помогал ему нормально ужинать и гладил по плечам во сне, сегодня Невского оставляет. Уезжает в свою Москву, бросает на произвол судьбы. Ни теплых речей напоследок, ни разговоров по душам - Саше дают под дых в очередной раз, но он уже, как это не прискорбно, привык. Остаётся дверь только за Москвой кое-как запереть и дальше сидеть в своей тьме, листая в памяти картинки из сияющего прошлого. - Понятно. Больше Петроград ничего сказать не может. Ситуацию - хоть рыдай, хоть кричи, хоть мир проклинай, - не изменить. Миша - лучшая советская машина и идеальное устройство для диктовки лозунгов, на поводу у Саши не пойдет, увольте. - Я приставлю к тебе людей, будут помогать. Помочь, на самом деле, Саше никто уже не сможет. Никто не вернет прошлого, Романовых не воскресить, позолоченный мундир Саше не выдаст. Даже отросшие пряди просить кого-то подстричь не хотелось - апатия ко всему выражалась у Петрограда даже в мелочах. И Миша уезжает. Ведет ладонью, напоследок, по волосам Саши; целует в щеку (даже не в губы); хлопает по плечу, как товарища по службе. Петроград даже не знает - плакать ему или смеяться. Когда Миши нет уже, наверное, сутки, Саша не выдерживает - наощупь достает из тумбочки в комнате первую попавшуюся бумагу и карандаш. Пальцами трогает кончик грифеля - убеждается, что тот пригоден для работы, и начинает водить по бумаге, заставляя все нервные окончания работать, чтобы выдать рисунок (или его подобие). Все те же действия - но без прежней уверенности и отточенности. Саша намечает голову, линию волос и шею, а потом старается приложить все усилия, чтобы понять, где рисовать остальное. По ощущениям - все сместилось куда-то в сторону, и на Мишу эти убогие мазки не похожи вовсе. Если бы это творение увидел кто-то посторонний, то наверняка начал сыпать на Сашу утешения, как жалкому инвалиду, зря мечтающему о карьере художника. От этих мыслей в голове все смешивается, и Саша не выдерживает - изгибается в странной позе на полу, прижимает к груди листок и чувствует, как позорно из его глаз начинает лить поток слез. Сердце в груди сжимается от бессилия, от страха и ненависти; от горя, скорби и отсутствия рядом Москвы. Ему хочется вернуться во вчерашний день, схватить Мишу и повиснуть на нем, никуда не отпуская, ни в какую Белокаменную, ни по каким делам. Он хочет видеть Мишу рядом, здесь, с собой - хочет касаться коротких волос и жаться ближе, забирать его всего себе. Но Саша там, где он есть. В пустой квартире бывшей столицы, без всякой энергии и желания банально существовать. Бесконечно преданный, бесконечно жалкий, бесконечно один. *** - У кого-то еще есть вопросы? Ни у кого в кабинете вопросов не остается. Екатеринбург в полусознательном состоянии смотрит в окно, Владивосток - убивает магов бездны на смартфоне, Новосибирск - делает какие-то заметки в ежедневнике. Петербург, поначалу делавший вид, что Мишу внимательно слушает, в итоге начинает размышлять, что лучше приготовить на десерт этим вечером - Анну Павлову, буше или меренги. Пока думает, делает без умысла рисунки в тетради, которую, честно говоря, купил только из-за красивого изображения с Медным всадником. Но Миша такую отдачу работе и старательность Саши оценил, что тоже плюс. - Если вопросов больше нет, то собрание закончено. Все города, у которых из явных проблем - затекшие после встречи конечности, встают с кресел и вяло прощаются. Костя, взглядом у Саши вопрошающий, идет ли он, получает в ответ от Романова отрицательный кивок. Уралов усмехается, глядя на оставшуюся в кабинете парочку, и делает в голове ставки - будет ли Питер на вечерней прогулке стыдливо прятать засосы. Петербург взглядом прослеживает, как последний раз хлопают дверью и расслабленно поворачивается к Москве. - Сегодня что-то долго. Московский кивает с зевком, попутно приглаживая рукой волосы. Каждый раз собрания жутко изматывают, сколько бы Миша ни делал вид, что в полном адеквате и стаканчик кофе на столе - для полноты рабочей картины. - Еще два дня потерпеть и выходные. От грусти за любимого у Саши слезы готовы подступить к глазам. Он двигает свое кресло поближе и ладонью гладит по щеке Миши, всматриваясь в голубизну глаз, скрывающуюся за пеленой усталости. Миша сам прижимается сильнее, гладит большим пальцем костяшки руки Саши, потом медленно ее переворачивает для поцелуя. - Приедешь хоть ко мне вечером, как с дружком своим нагуляешься? Саша закатывает глаза, но руку не отдергивает. - Как с Костей встречусь, так приеду. К нам, как ты сам, между прочим, просил говорить. Миша беззлобно улыбается, а потом с интересом тянется к тетради, что лежит перед Петербургом. - Что, отчет ведешь? Не дав Саше ответить, Миша начинает листать содержимое. На первой странице ответственно велись какие-то записи, на всех же последующих Мише открывается портал в мир кулинарных изысков. Несколько рецептов десертов, которые Саша к приезду Москвы готовил; какие-то восточные блюда, названия которых трудны для прочтения; напоминания, что взять из продуктов после собрания. Московский, листая тетрадь, свою веселую улыбку быстро сменяет на более кислую. Дойдя до последней страницы, Миша неожиданно, вместо писанины, видит роскошный рисунок гелиевой ручкой. Синими чернилами - размашистыми линиями и тоненькой штриховкой, на Москву взирает он сам. Серьезный и задумчивый, в деловом костюме и полном рабочем амплуа. Миша вопросительно глядит на Питер, ожидая оправдания. Но Саша оправдываться не намерен - он лишь вздыхает, вскидывая руки. - Продуктивно работаю, как видишь. Миша от этой наглости хмыкает. Его портрет, неизвестно какой по счету, Сашиной рукой вышел как всегда превосходно.