Взгляд с трибуны

       — Античный ум, — кряхтит, опираясь на кафедру, пожилой профессор, — есть, прежде всего, сама же объективная действительность, но только данная… в виде такого бытия, которое само же соотносит себя и с самим собой и со всяким возможным инобытием…       Пока мистер Смитсон вдавливает палец в конспекты, с которых он начитывает материал студентам, Гермиона рисует на полях ежедневника. Обычно к учебе она подходит с большим вниманием — одну только ее тетрадь по религии древних народов можно использовать как орудие убийства, опустив талмуд на голову недоброжелателя. Но античная философия — это другое дело.       Смитсон кажется Гермионе ровесником учебного корпуса — должно быть, он родился в начале двадцатого века и с тех пор ни разу не покидал кабинетов Университета Гринвича.        — Периоды античной философии, — так тихо, что услышать его можно только с первых парт, произносит Смитсон. — Записываем, по порядку… Первый — натурфилософский. Мисс Уизли? Мисс Уизли!        — Джинни, — шепчет Гермиона и тормошит подругу.       Уизли поднимает заспанный взгляд и долго фокусируется на окружающей обстановке.        — Он еще не закончил, да? — слова ее наполнены глухой неизбежностью.        — Ага, — отвечает Гермиона и возвращается к своим чертежам.

*

      Солнечный сентябрь быстро сменяется прохладным октябрем. Время бежит, замедляясь лишь для того, чтобы растянуть очередную лекцию Смитсона на несколько часов вместо положенных полутора.       Джинни записалась в местную волейбольную команду, а Полумна исчезла в университетской организации, помогающей малоимущим. Сама же Гермиона решила целиком и полностью посвятить себя учебе.       В коридорах корпуса на Колледж-уэй стало шумнее: вернулись с летней практики студенты старших курсов, заполнив все пространство узких переходов.       Пробираясь через толпу, Гермиона придерживает Джинни за локоть, чтобы не потерять подругу в водовороте учеников.        — Эй, Джинни, Гермиона! — настигает их у входа чей-то голос с легкой хрипотцой.        — Грейнджер! — вторит ему другой, в точности копирующий первый.       Братья Джиневры — Фред и Джордж — такие же рыжие, веснушчатые, как и сестра, догоняют их у двери кабинета.       Две идеальные копии, с той лишь разницей, что Фред чуть выше, а Джордж — крупнее, залихватски смеются, и Гермиона в который раз ловит себя на мысли, что попала в матрицу.        — Слышали про нового преподавателя? — открывая перед девушками двери, спрашивает Джордж. Или Фред.       Пока Гермиона отрицательно качает головой, братья проникают в аудиторию, хоть сейчас занимается не их курс.       Только пройдя к ставшей родной второй парте — первая слишком близко к доске, а третья — далеко, — Гермиона замечает картонную коробку в руках одного из Уизли.        — Дорогие первокурсники! — Фред, сняв ботинки, запрыгивает на скамью. — Только сегодня и только сейчас вы можете небывало обогатиться!        — Нет, хоть бы не это, — стонет Джинни и пытается затеряться среди студентов, но поздно — заинтересованные взгляды уже обращены к ней.       Гермионе и самой хотелось бы узнать, что на этот раз выдумают несносные Фред и Джордж.        — Объявление! — Джордж барабанит пальцами по кафедре. — Сегодня всех нас посетит новый преподаватель по античной философии. Мистер Смитсон — все!       Радостный гул служит ему ответом.        — Принимаем ваши ставки на возраст профессора, господа! Минимальная — пятьдесят пенсов!        — Они сошли с ума, — Гермиона обращается к Джинни. — И ты тоже!       Решив подать пример сокурсникам, Джинни, прихватив из сумки пару монет и смятую купюру, уже бежит к братьям.        — Оплату картами принимаете? — уточняет Дин Томас, шутник с последней парты.        — Переводи на счет центрального банка Англии!       «Ставлю, что ему семьдесят!», «Отойди в сторону, Парвати, давай скажем, что ему шестьдесят!», «Не меньше полтинника, и то, если он хорошо сохранился», — со всего кабинета молодые люди стекаются к самопровозглашенным букмекерам.        — Итак, правила! — только собрав нужную сумму, Фред решает объявить законы игры. — Если ваша ставка верная, вы забираете банк! Если же несколько человек ставили на определенный возраст, банк делится поровну между ними!        — А если никто не угадает? — перегнувшись через стол, спрашивает Джинни.        — Все деньги остаются нам! — подмигивают ей братья.        — Двадцать девять.       Молодой мужчина в аккуратном костюме — белая рубашка из плотной ткани, темные брюки и пиджак, перекинутый через левую руку, — прислоняется к дверному косяку. Гермиона не заметила, как он вошел, но это и неудивительно — различить что-то поверх мелькающих затылков было невозможно.        — Смелый выбор! — Джордж, ни капли не смутившись, подходит к новоприбывшему. — Уверяю вас, сэр, вы просто потеряете деньги. Но все же — сколько готовы дать?       Из кожаного бумажника незнакомец достает весомую банкноту в пятьдесят фунтов, с которой улыбается королева Елизавета.        — Неплохо, — удивленно произносит Фред.        — Банк, — мужчина тянет руки к коробке.        — Э, нет, извините, но выигрыш будет только после того, как преподаватель придет сюда!       Улыбнувшись, мужчина аккуратно оттесняет Фреда и Джорджа в сторону и идет к доске, чтобы схватить маркер и вывести на ней пять слов: «Том Марволо Реддл. Античная философия».       И только оставив на стуле пиджак и подойдя к трибуне, мистер Реддл говорит:        — Коробку — мне на стол. — Братья Уизли, поняв, что споры тут бессмысленны, тут же следуют приказу. — Вы двое, — жестом Реддл указывает на Фреда и Джорджа, — вон из класса!        — Упс, — подытоживает Джинни.       А Гермиона, завороженная взглядом темных глаз, раздумывает, сможет ли она продолжать свое творчество на полях тетради.

*

       — Итак, знакомство состоялось, — голос Реддла громкий, он проносится над залом притихших учеников, — поэтому предлагаю перейти к тому, для чего мы все здесь собрались — философии. Вы, — рукой Том указывает на группу студентов, занявших парты у окна, — будете представителями от древних греков. А вы, — взор Тома останавливается на той части класса, в которой сидят Гермиона и Джинни, — защищаете философские концепции римлян.        — Извините, мистер Реддл, — Гермиона поднимает раскрытую ладонь, привлекая внимание, — но как вы себе это представляете?       Новый профессор, что пришел и начал устанавливать свои порядки, не понравился ей сразу. Слишком молодой — не то, чтобы она скучала по Смитсону, но в ее понимании философом мог быть только преисполнившийся в опыте и знаниях человек. И слишком привлекательный — его ухоженное лицо скорее подошло бы бизнесмену, помешенному на внимании к своей персоне, но никак не мыслителю. У тех, кто тратит чрезмерное время на внешний вид, обычно нет и минуты для научных концепций.        — Очень просто, — Реддл улыбается, и маленькая ямочка, едва заметная в тусклом свете, замирает на его щеке. — Вы, мисс — извините, не запомнил вашего имени, — возьмете идеи, к примеру Цицерона. И попытаетесь объяснить одногруппникам ценность скептицизма. А кто-нибудь из ваших коллег займет сторону Эпикура, и вы сразитесь в философских дебатах. Такой подход вас устроит?        — Вполне, — кивает Гермиона, заранее зная: одна половина ее сокурсников не сможет вжиться в роль из-за недостатка знаний, а вторая запутается в терминах еще до начала дебатов. — А вы, мистер Реддл? Чью сторону примете вы?        — О, — Том отталкивается от трибуны и спускается к рядам парт, — всего лишь судьи.

*

       — А знаешь, я ведь даже ни разу не уснула, — объявляет Джинни, когда они покидают кампус. — Это было вполне себе весело. Правда, тебе не доставало тоги… И бороды.        — У Цицерона не было бороды, Джин.        — Тогда ты вдвойне прекрасно вжилась в роль!       Странное ощущение надвигающейся беды — точно воздух вокруг наэлектризован, и любой случайный огонек или капля воды может вызвать катаклизм, — не оставляло Гермиону с тех пор, как она вышла из учебной аудитории. Молодой профессор же собрал вокруг себя группу заинтересованных студентов — каждому не терпелось узнать, как в свои годы он успел получить ученую степень по не самой простой специальности. Джинни тоже порывалась остаться, но Гермиона так быстро устремилась к двери, что у подруги не было и шанса уточнить что-то у Реддла.        — Дин устраивает вечеринку сегодня вечером, ты идешь? — пытаясь приободрить Гермиону, спрашивает Джинни.        — Загляну ненадолго. Но не забывай — нам нужно вернуться домой к полуночи, моя мама не терпит позднего отхода ко сну!       По вполне объяснимым причинам, на время обучения Джинни и Гермиона поселились у мистера и миссис Грейнджер. Большой и уютный особняк неподалеку от университета был готов впустить и других гостей, но Гарри и Рон, извиняясь и попеременно отводя глаза, сбежали к дяде Сириусу, где никто не ограничивал их свободу.

*

      Эллинистическая философия никак ей не давалась. Гермиона, склонившись над конспектом, была близка к тому, чтобы признать поражение. Антиох, Клептомах и Клеанф смешались в единое «ох», а Метрокла она и вовсе дважды назвала Патроклом, что даже не был мыслителем.       Особняк спал — Джинни, которой больше повезло то ли с памятью, то ли со здравой оценкой своих возможностей, — дремала в гостиной, а родители Гермионы и вовсе давно отправились в объятия Морфея. И лишь она, прихватив с собой чай, корпела над учебниками.       Мысль не шла. Стараясь хоть как-то отвлечься, Гермиона начала выводить фигуры на полях ежедневника — рисовать она умела только лица, тела у нее вечно выходили изломанными, а их пропорции могли соответствовать разве что инопланетянам. Раньше Гермиона чертила неразбериху, но с тех пор, как она стала чаще вглядываться в людей, у нее начали получаться вполне сносные портреты — по крайней мере, один из них Джинни повесила в рамку.       Мистер Реддл вел у них занятия уже месяц.       В общем-то, он неплохо доносил информацию и каждый раз устраивал что-то вроде игры — студенты были и философами, и правителями. Однажды он даже вывел их на экскурсию — в пасмурный день группа вчерашних подростков отправилась в Музей Науки. Этими поступками профессор Том быстро заслужил уважение и внимание своих подопечных.       Кроме Гермионы, конечно же.       Каждый раз, когда Реддл оказывался рядом, Гермиона ощущала ту странную, всепоглощающую энергию власти, которая обычно исходит от очень видных людей. Политиков, депутатов, — не важно — от тех, кто твердо уверен в том, что весь мир непременно окажется у их ног.       Вот только Реддл был всего лишь преподавателем.       Да, его научные труды — Гермиона все же решилась найти их в библиотеке и прочесть — нельзя было назвать иначе кроме как «выдающиеся». Но и это не давало Реддлу даже десятой части той силы, что читалась в его взгляде.       И еще одно — Гермиона привыкла доверять своим чувствам.       И сейчас это чутье подсказывало то, что от Тома Реддла стоит держаться подальше.       Но выглядел он и правда… неплохо. Широкие темные брови, красивые глаза, неизменная улыбка. Ямочка на щеке. Скулы острые, как и подбородок — такие впору высекать из камня и увековечивать в истории. Бледная кожа рук с тонкой нитью едва угадываемых вен — Гермиона разглядела их, когда Реддл закатал рукава своей идеально белой рубашки.        — Мерлин! — выругалась Гермиона, отшатнувшись от рисунка.       Ей определенно стоило поменьше думать о своем преподавателе.       С линованного листа, прямо из-под сегодняшней даты, на нее немигающим взором смотрел Том Марволо Реддл. Наверное, она слишком замечталась, когда рисовала, и подсознательно начала приписывать безликому портрету его черты.       Впрочем, вышло действительно недурно.

*

       — Занятий сегодня не будет, — бросает Симус, когда Гермиона приближается к кабинету.       Она испытывает странное облегчение от того, что ей не придется садиться за вторую парту — ту, где их с преподавателем взгляды рано или поздно пересекутся.        — Джинни, — Гермиона поворачивается, — тогда идем пить кофе? У нас больше часа свободного времени, и мы можем закончить эссе по древним религиям.        — Ты не расстроена? — Джинни подхватывает рюкзак, перекидывает его за плечо и направляется в коридор.        — Нет, а должна быть?        — Ну, ты не любила пропускать лекции даже у Смитсона, и всегда тянула руку на уроках у Сней…        — Тс, — шипит Гермиона. — Не здесь, точно не здесь.       На самом деле, Гермиона все же разочарована. Странный, странный профессор, с одинаковой легкостью говорящий об устройстве мироздания и погоде за окном, прочно поселился в ее мыслях.       И рисунках.       За то, сколько места портреты Реддла занимали в блокноте Гермионы, впору было взимать арендную плату.       Она рисовала его, пока он чертил на доске таблицы, копировала его мимику в тот момент, когда Реддл проверял контрольные работы — стоило Тому дойти до листа Дина или Симуса, как меж его бровей залегала глубокая морщина озадаченности. Больше всего Гермионе нравилось следить за пальцами, сжимающими карандаш, в секунды, что Реддл знакомился с ее эссе. Быстрый, уверенный росчерк неизменно оставлял «А+» напротив ее фамилии.       Профессор Реддл был внимателен к Гермионе, чего нельзя было сказать о других преподавателях. Он стоически выслушивал ее многословные ответы, не пропуская ни единой фразы, и оставлял замечания — правда, порой они превращались в едкие комментарии.       И чувство, что с твоим мнением считаются, оказалось весьма приятным.       Вот только въедливый червячок сомнений — из тех, что портят даже самые ясные дни, — извивался каждый раз, стоило Тому оказаться рядом. Реддл был опасен, и Гермиона не понимала, что в нем является источником угрозы.

*

       — В истории философии стало общепризнанным утверждение о том, что античная философия была космоцентрична. — Том с задумчивым видом прогуливается вдоль стола. — В центре всех исследований стоял космос. И античная философия, в массе своей, занималась проблемами бытия, тогда как мыслители нового времени интересовались вопросами познания и сознания. — На мгновение он замирает, вспоминая хорошую мысль, но тут же оттаивает и обращается к слушателям: — И да, я не сторонник сухой теории, но этот момент вам придется законспектировать. Мисс Грейнджер? У вас вопрос?       По выражению лица Гермионы понятно — вопросов у нее тысячи.        — Протагор из Абдер, — она уверенно произносит сложное имя. — Мне известно, что трактаты Протагора не дошли до наших дней, но одно из его высказываний отсылает к познанию, а не бытию.       И Том кивает, как делает это всегда, стоит его лучшей ученице поднять руку. Грейнджер действительно способная. Она где-то наловчилась впитывать информацию, подмечать неточности и уверенно делиться своим видением любой проблемы.       И пусть Реддл не из тех, кто потворствует романам на рабочем месте, но в том, что Гермиона — особенная, он больше не сомневается.       Они как-то столкнулись в студенческой столовой, куда Том изредка позволял себе заглядывать. Разряд, удар, снова разряд. Это действительно было похоже на экстренную реанимацию — будто бы древнее, давно позабытое чувство вдруг ожило и истошно забилось в груди, выламывая клетку ребер.        — Отличное замечание, — отвечает Том, понимая, что его молчание затянулось. — Но я не утверждал, что все — поголовно все — античные философы размышляли лишь об этом. Бытие и сознание — неразделимые аспекты, и в большинстве своем приведенные мною закономерности верны, мисс Грейнджер.       А Гермиона что-то спешно исправляет в своих записях.       Том доводит лекцию, кажущуюся бесконечной, до конца. Все полтора часа он старается не смотреть на Грейнджер, осознавая, что декан философского факультета явно не одобрит его намерений. А она все тянет и тянет руку, и размышляет об античной философии так точно, будто бы сама за завтраком общалась с Фалесом или Боэцием.       Не заметить Гермиону, не разглядеть в ней угрозу еще на первом занятии было ошибкой. Том должен был обратить внимание на непослушные кудри и блеклые веснушки, задержать взгляд на острых ключицах, открытых широким вырезом кофты. Он обязан был запечатлеть в памяти ее образ и бежать ко всем чертям из этого проклятого Университета.

*

      Она бы никогда не стала приставать к своему преподавателю. Такой поступок был выше всех ее внутренних норм и правил, он выбивался из привычного ей уклада жизни. А встречая в романах и фильмах подобные сюжеты, Гермиона всегда поражалась их бесмысленности.       Но чем больше она узнавала об античной философии, тем сильнее, казалось, понимала профессора Реддла. Его ум был по-настоящему уникален, и Том сочетал в себе невозможное: яркую, харизматичную натуру и безумное стремление к знаниям. Все то, что Гермиона так ценила в людях, будто бы сконцентрировалось в Реддле. С одной лишь ложкой дегтя — увидев его в конце коридора, она разворачивалась и сбегала.       Февраль накрыл Лондон нестабильными, хмурыми облаками, которые ливнем грозили опуститься на землю. Серый, неприветливый город стал еще холоднее, апатичнее и строже. И от осознания того факта, что где-то в безумном сплетении кварталов и улиц находятся апартаменты Тома, в которых он сейчас, наверное, собирается на работу, Гермионе становится только хуже.       Перед ней страницей сайта Университета Гринвича светится экран ноутбука. Она хватается за мышку и пролистывает новости, в которых чествуют баскетбольную команду за победу в турнире.       Гермиона наводит курсор на раздел «Преподаватели» и открывает его.       В который раз за это утро.       Фотографию Тома Реддла найти несложно — его гордый профиль выбивается на фоне уставших от жизни лиц. Краткая сводка под снимком гласит, что Том — выпускник Гринвича, на пару лет покинувший свою альма-матер и вернувшийся туда, чтобы нести свет и истину. Призер научных форумов, заядлый участник конференций и просто хороший человек.       Но тревожные мысли от прочитанного не отступают. Гермиона всматривается в буквы, ищет подсказку в наборе слов.       Ничего.       Ничего такого, что указывало бы на принадлежность Тома к ее миру.       Она открывает новую вкладку, и пальцы быстро набирают текст в поисковой строке. Результаты не радуют — каждый заголовок гласит о достижениях Тома, но никак не раскрывает его прошлое.       Гермиона меняет запрос трижды, прежде чем ей попадается заметка пятнадцатилетней давности на форуме любителей тру-крайма.       «Пожар в детском приюте. Очевидцы сообщают о единственном выжившем».       И в ленте комментариев Гермиона находит имя счастливчика — Том Марволо Реддл.

*

      Грейнджер прогуливает его занятия в четвертый раз.       Поначалу он думал, что Гермиона заболела, но ее подруга, даже не моргнув, сообщила, что та бойкотирует лекции Тома. О причинах перед аудиторией, наполненной жаждущими слухов студентами, Том спрашивать не стал.       Не то чтобы его это как-то волновало. Тома вообще мало что беспокоило, кроме философии.       Поэтому сегодня он читает подготовленный материал как обычно. Со строгостью к отличникам, со снисхождением — к занявшим последнюю парту Финнигану и Томасу. Он заостряет внимание на политике и истории, по праву считая, что философия не существует без контекста. И внимательно выслушивает каждый ответ, прежде чем понимает, что все размышления учеников — не те.       Недостаточно глубоко проработана теория. Слишком мало анализа в их замечаниях. Чересчур короткие, отрывистые фразы.        — Можно войти?       На пороге кабинета, переминаясь с ноги на ногу, стоит причина его бессонницы. Которую недостаток сна, кажется, потрепал сильнее, чем Тома — под глазами Гермионы залегают темные круги, а растрепанная прическа и сбившееся дыхание свидетельствуют о спешке.        — Входите, мисс Грейнджер. И закройте дверь. — Том старается не смотреть на нее. — Итак, мы остановились на позднеантичном периоде. Кто назовет основные черты эклектизма?       Тишина в кабинете тяжелая, неприятная. Будто бы Том последние сорок минут распинался впустую.       Повисшее молчание разрезает хлопок — Грейнджер бросает блокнот на стол.       Том реагирует молниеносно.        — Мисс Грейнджер? Может быть вы сможете дать нам ответ?       В начале года она бы так и сделала. Поправила прическу, подняла руку, стала говорить. Ссылалась бы на известных авторов, статьи и открытые источники, и внимательно следила бы за реакцией Тома, чтобы проверить, верно ли она рассуждает.       Но сейчас Гермиона лишь качает головой из стороны в сторону и прячет взгляд.       А воздух вокруг горячеет и плавится, и дышать становится невозможно. Том расслабляет удавку галстука и произносит:        — Сдайте свои конспекты на проверку, мисс Грейнджер. Вы пропустили достаточное число лекций, и мне нужно убедиться, что все пробелы восполнены.       Они препираются пару минут: вцепившись в записи, Гермиона убеждает Тома, что ему вовсе необязательно заглядывать к ней в тетрадь. Но она все же сдается, и заветные бумаги — с ее почерком, пометками и, наверняка, вложенным между страниц любовным письмом от какого-нибудь юнца, — наконец-то во власти Тома.       Оставшуюся часть занятия он проводит в предвкушении.        — Задержитесь, мисс Грейнджер, — Том останавливает ее у двери.       Реванш, победа, злое глумление — он готов назвать это как угодно, лишь бы избавиться от ноющего чувства в груди.       Гермиона подходит к его столу. Замирает в паре шагов и тут же начинает грызть ногти.       Отвратительная привычка.       Первая страница ее ежедневника пустует. Вторая, на удивление, тоже. Том ожидал чего угодно — мелких букв, шифров, диаграмм, — но никак не стерильной белизны.       И только перевернув третью страницу, Том видит себя. Вот он в профиль, в анфас, в полный рост. Вот он улыбается, хмурится, злится. Негодует, подмигивает, возмущается. От того, сколько рисунков умещается на одном листе, рябит в глазах.       Все это время Гермиона ни черта не вела конспекты, а лишь рисовала его.

*

      Губы у Тома горячие, влажные. Руками он сминает тонкую ткань ее блузы, пробирается выше, очерчивая пальцами путь вдоль талии. Комната в придорожном мотеле слишком мала для их чувств, и кажется, что пространство вот-вот схлопнется, сдавшись под натиском эмоций.       Гермиона дрожит, прижимаясь к Тому. Всего пару часов назад она боялась получить «незачет», но вместо этого обрела куда большее — подтверждение, что ее влюбленность взаимна. И теперь ей никогда не забыть его удивленный и, отчасти, смущенный взгляд.       «Не припомню, чтобы когда-то получал портретов», — обронил тогда Том.       И вот они здесь, в «Мотел-Броксборн», на парковке перед которым чрезмерно много подержанных машин. Не лучшее место для первого свидания, но Гермиона выбрала его сама, остерегаясь встречи со знакомыми.        — Мистер, — она хочет добавить «Реддл», но тут же теряется, понимая как странно это прозвучит.       Хрупкое, обезличенное «вы» ломается. А на смену ему, с запозданием, приходит мягкое «ты».        — Том, — шепчет Гермиона.        — Гермиона, — вторит ей Реддл в ответ.       Путь до кровати, застеленной цветастым покрывалом, составляет вечность и два шага. Гермиона цепляется пальцами за плечи Тома, утопает в волнующих, трепетных объятиях и целует его так жадно, будто бы завтра наступит конец света. И он действительно наступит, когда лучи рассветного солнца пробьются сквозь занавески, а осознание произошедшего накроет ее с головой.       Но сегодня она тут, с ним, в этой забытой Мерлином гостинице. Мир сужается до его внимательного взгляда и ласковых прикосновений, до жаркого дыхания и трепетной дрожи в низу живота, до низких, гортанных стонов и острого наслаждения.       Мир сужается до античной философии, столетия спустя возродившейся в одном человеке.

*

      Его автомобиль припаркован во дворе за учебным корпусом. Проверив, что на крыльце нет ни коллег, ни студентов, Том сбегает по ступеням и устремляется к машине. В руках он сжимает небольшой букет — лилии и сухоцветы, завернутые в светлую бумагу, — который курьер привез часом раньше.       Они не виделись больше двух недель, пока длилась весенняя сессия. Гермиона забаррикадировалась в своей комнате, а на любого, кто приближался к дверям ее дома, спускала охрану — мистер Грейнджер прогонял Тома трижды, прежде чем он смог прорваться сквозь кордон родительской заботы.       Встреча назначена на полдень, и Том беспокоится, что пробка на выезде из города отсрочит ее еще на пару часов. Но вселенная, видимо, на его стороне. Он приезжает даже раньше назначенного и успевает заказать себе кофе, а для Гермионы — классический набор из чая и десерта.       Ровно в двенадцать она входит в кафе. Легкое платье, причудливый браслет на запястье — Том долго выбирал его, остановившись на серебре и гравировке c инициалами дарителя. Когда они встречаются взглядами, лицо Гермионы озаряет улыбка и она подбегает к столику, чтобы, поцеловав Тома, выхватить цветы из его рук.       Рядом с ней он чувствует себя другим.       Так, будто бы вернулся домой после долгого странствия, оказался там, где его всегда ждали. И пусть Том не подает виду, но он замечает, как рядом с Гермионой усиливаются его лучшие качества, как оживает магия, в которую он никогда не верил.        — Сдала экзамены? — сжав ее ладонь, лежащую поверх белой скатерти, спрашивает он.       Гермиона смеется — они оба знают, что Том просматривал ведомости других преподавателей каждый день, чтобы быть в курсе ее оценок.        — Только благодаря вашей поддержке, профессор Реддл. И… Том?        — Да?       Его тревога из-за Гермионы была беспричинной. Как и ее — она призналась, что боялась с ним встречаться, страшилась даже подойти к нему. До «Мотел-Броксборн» они оба считали, что если сойдутся, то все привычное мироустройство отправится к чертям. Что непременно случится что-то плохое, что их хрупкая, невесомая связь навредит всему сущему.        — Я должна ненадолго уехать, — ласково произносит она. — Ты ведь помнишь, что мы все — я, Джинни, Симус, да и, наверное, половина факультета, — учились тут по обмену?        — Тебя подвезти?       Гермиона мотает головой.        — Мы едем в Шотландию, Том. Так что нет. Но я обязательно отправлю тебе сову, как только доберусь.        — Сову?        — Смс. Я хотела сказать — смс.

*

      Кабинет директора Дамблдора — хранилище потерянных вещей. Если бы у Выручай-комнаты был филиал, он непременно располагался бы в этом помещении. Чашки, кружки, неожиданно — самовар, учебники и артефакты, неизменно заполненная до краев тарелка с лимонными дольками. Остановившись на пороге, Гермиона созерцает это великолепие, понимая, как сильно она соскучилась.        — Гермиона? Как твоя поездка?       Альбус прячется в высоком кресле с подлокотниками в виде фигурных львиных голов.        — Директор! — Она не видела его больше полугода и сейчас готова упасть в объятия к пожилому профессору. — Я рада вас видеть!       Дамблдор тут же левитирует к столу маленький латунный чайник, чудом завалявшийся среди гор посуды. Их теплая, почти дружеская встреча располагает к долгой беседе.       Когда все приличия соблюдены, а погода на улице обсуждена вдоль и поперек, Гермиона переходит к цели своего визита:        — Во-первых, директор, я хотела вас поблагодарить. Мы все оказались в восторге от вашей идеи поближе изучить маггловский мир. Правда, мне пришлось очень долго объяснять Рону и Джинни, как пользоваться проездным на автобус. А еще Падма в первые месяцы пыталась включать свет в съемной квартире, крича «Люмос!». Но это, наверное, другая история…       Проект Дамблдора был довольно прост: после окончания Хогвартса, переждав лето, все выпускники отправлялись в маггловские университеты. «Для лучшего понимания жизни наших друзей», — кряхтел Альбус, выпроваживая недовольного Малфоя за порог школы.       Там они проводили два семестра, изучая науки. Кто-то выбрал изящные искусства, кто-то бизнес и менеджмент. Гермиона же полностью отдалась философии.       Долгие годы Дамблдор лоббировал в Министерстве законопроекты «открытого мира», которые позволили бы волшебникам и магглам сосуществовать без Статута о секретности. И его борьба дала первые плоды — барьеры пока не были разрушены, но первые трещины уже пробили стены, разделяющие миры.        — А, во-вторых, — продолжает Гермиона. — Мне хотелось бы получить ответ на один вопрос. Вы никогда не слышали о человеке по имени Том Марволо Реддл?       Мягкая улыбка делает морщины на лице Дамблдора глубже, но в его взгляде нет удивления. Только легкая горечь, сожаление о содеянном.        — Я знал, что ты спросишь о нем, Гермиона.        — Он волшебник, да?       Молчание затягивается.       Гермиона всегда понимала, что чутье ее не подводит. Что с Томом что-то не так. Что он тянется к ней, еще и потому, что видит в Гермионе источник силы, которой был лишен.       А однажды, когда они ходили в Лондонский зоопарк, Том и вовсе заговорил со змеей. Сам он думал, что это безобидный фокус, но Гермиона сразу поняла — кобра движется на звук голоса Тома. И все уроки, на которых она изучала историю основателей Хогвартса, вновь встали перед ее глазами.        — Ты должна кое-что увидеть, — севшим голосом произносит Дамблдор.       Они идут к двери, скрытой среди стеклянных кубков и горшков с растениями.        — Омут памяти, — шепчет Гермиона, увидев чашу, заполненную голубыми нитями воспоминаний.       С удивительной для его возраста ловкостью директор взбирается по лестнице перед огромным стеллажом с десятками колбочек. Одну из них — единственную, что не подписана, — он протягивает Гермионе.        — Взгляни.       И она смотрит неслучившуюся хронологию чужой памяти.       Наблюдает за событиями, которые не произошли.       Гермиона видит, что стало бы с волшебным миром, приди Дамблдор в приют Вула, чтобы забрать Тома в Хогвартс.       Площадь перед школой, объятая пламенем, сражающиеся каменные рыцари и свет палочек, создающих защитный купол над замком. Разрушенный Хогсмид, забитые досками окна магазинчиков в Косом переулке и страх — первозданный, необузданный страх, — бессилие и полная беспомощность во взгляде каждого волшебника, встречающегося ей на пути.       Гермиона вглядывается в разруху и безжизненное, застывшее, бледное лицо ее Гарри Поттера. Замечает под завалами камней Фреда, на носилках — Тонкс и Люпина, у дальней стены — Колина Криви.       И место, что она считала домом, превращается в поле кровавой резни.       Не сдерживая слез, Гермиона разрывает связь с наваждением и покидает воспоминание.        — Это все сделал Том? — едва слышно уточняет она.        — Нет. — Директор поддерживает ее за локоть. — Но мог бы. Если бы я не поступил тогда верно. Иногда нам приходится идти на жертвы, Гермиона, чтобы уберечь мир от еще больших потерь.        — Но… я же… с ним…        — Не вини его, Гермиона. Том, которого ты знаешь, и Том, что учинил все это — два разных человека. И для твоего Реддла еще есть надежда обрести дорогу к свету. Он стал неплохим преподавателем, не находишь? И делает тебя счастливой.        — Все это время вы следили за ним?        — Я не переставал приглядывать за Томом. Но, не скрою, для меня будет куда удобнее, если теперь эту роль возьмешь на себя ты.