прялка

Дитя, одними оберегами хранимое.

Ванюша смеется — детская радость в светлице перезвоном колокольчиков раздается, нянек-мамок радуя своею громкостью. На грядущей седмице второе лето его начнётся. Счастливое.  Свободное. Царевна прядёт — всё нити перебирает как умалишённая, взглядом пустым сквозь служанок смотрит. Ей подавай ребенка: под бок и чтоб никто и никуда больше не уволок.  Такова уж материнская доля; родить, едва взрастить и проститься — не женское то дело, с мальчишкой крепким возиться. Ванюшу ожидает слава и почёт, даром, что в тереме царском не живёт. Стрелы лихие в кочане кожаном, конь ретивой, верный. Какая тут нежность материнская и юбка расшитая? Царевну-мать — яд в золоченом кубке и тихие колыбельные, пропетые в золотые кудряшки. Касания родные и взгляды тёплые. И всё она прядёт; давеча приданное её далекое-старое, своё отжившее, разворовали девки-пересмешницы, всё платочки себе выбирали и хохотали звонко. Кумушки родимые ей о том проболтались за здравие; Царевна-мать была рада, что родился сын. *** «Ванюша, соколик ясный», — шептала она в темя ему, запах младости первозданной во всю грудь вдыхая. — «Счастия у тебя немерено в этой жизни будет. Лишь годочек-другой переживи, ладно? Там и до покоя будет недалеко».  И всё в маковку целовала, слёзы глотала, улыбалась от боли своей и целовала.  А Ваня ближе жался, едва ли что понимая; лишь любовь и печаль тихую различая.  *** Царевича не крестили. В благословенную воду не опускали, молитвы и напутствия по нему не читали. Говаривали, что было то по причине совсем неладной — мол родился от терема царского далеко слишком, да душу его за это бес выменял. Как такого сирого крестить? И молилась повитуха всё скороговоркою, и укачивала нянька старая его на грудях своих мягких. Да всё равно он мать одну признавал и токмо с нею переставал слезами крупными заливаться.  Три дня и три ночи царевна с рук его не спускала, всё колыбельную свою тихую напевала, от душегубов кровинушку родную защищая.  (На Него Царевна-мать уж не надеялась). Князь так и не узнал. *** «Кровь и плоть ты от меня, Ваня», — хрипло бормотала царевна, по спине его поглаживая. — «Не дай солнцу сияющему погаснуть, а искры во тьме чужой — развороши. Не возжелай золота, но возжелай мира».  *** Намедни являлось к царевне видение. Ваня в видении том сам был весь точно злато сияющее. В шелках заморских и без них, с цепями тяжелыми и кровью на устах.  В видении том он горел сизым пламенем.  В видении том он тьму чужую своею улыбкою разгонял. *** Однажды Ванюша спрашивает про небо. Почему оно то алеет, то бледнеет? И она рассказывает ему про месяцы и годы, про закаты и восходы, про луну и солнце, что живым и мертвецам по-разному светят, но друг без друга не могут. «Им, должно быть, грустно, мама», — молвит со всей необъяснимой детской печалью Ваня. — «Быть рядом, но так далеко».  *** Царевна прядёт — нити на ковры точно персидские, платки пятнистые, потом ею же тканные. Нити вьются, податливыми змеями в руках её оставаясь. А под ноги рваный месяц так и стелится, ластится. Им осталась седмица. А дальше — наручи резные, цепи золотые, головы наклон покорный и последние минуты уходящей жизни. За неё та цеплялась; совсем себя не жалела, пела и пела, плакала и плакала, пряла и пряла.  Сколь всего ещё успеть надобно! Узелков с дюжину наделать, с Ванюшей посчитать вновь, не забыть…  Хлопоты успокаивали и от мыслей плохих едва отваживали.  ***  А в царстве так и было шумно. В дорогом платье и злате, в повозке и свете, Царевна-мать чужою себя мнила. Не по ней та рубаха сшита. Но толку от того, если саван уже дожидается.  А Ванюша с огнями в глазах глядит и озирается, охает и ахает восхищенно.  *** Ваню забирают, её отсылают. Каждый миг жизни — уже почти радость, токмо как дышать тепереча, с болью-то в грудине? Всю ей душу выпотрошили, разворошили, рану открытую оставили.  Она приезжает — и это каждый раз праздник.  Она уезжает — и это каждый раз горе. *** Куклу она из кусочков тканей связывает, узелки скрепляет полюбовно. Сама волосами золотыми трясет, плечом ведёт почти устало.  Для Ванюши не жалко. Ванюша — солнце и свет. *** «Ваня, солнце моё», — судорожно шепчет она ему в темя, один сухой поцелуй на кудрях светлых оставляя. — «Обещай мне, обещай мне одну вещь. Никогда не возжелай власти. Она губит людей». *** Саван белеет, а нить всё вьётся, успокоиться без хозяйки любимой не может.  Саван белеет, а Ванюша всё плачет, как в детстве совсем раннем. Да некому больше колыбельную спеть и сердце израненное заново по ниточке собрать.  Пришлось учиться самому. *** Уже гораздо позже, когда все оковы будут сброшены, а тьма отступит да забьется в свой далёкий угол, Ваня будет тихо лежать на Кощеевой груди, лелея каждое воспоминание о матери точно драгоценность. Рассказывать хриплым шепотом о её едва понятных наставлениях, утирать слёзы и доверять до последнего вздоха.  Напевать колыбельную. И вить драгоценную нить в своих руках.