1.
3 июля 2023 г., 13:19
Пальцы неприятно обжигает пламя свечи. На подушечках указательного и большого остаётся копоть, часть которой, как и всегда, уберёт мыло, но часть останется, въедаясь в кожу. Комнату затягивает тьма, рушимая лишь еле-еле пробивающимся сквозь плотные шторы через щель светом от уличного фонаря. В помещении становится спокойнее. Больше ничего не падает, нигде не скачут черти, периодически запрыгивая колдующему на спину, хватаясь за его шею, желая задушить, дабы тот свет белый более не видывал.
Опять он сидел допоздна. Опять не выспится, из-за чего сожитель будет переживать, направляя его к врачу. Опять под глазами будут мешки, в которых, судя по их размерам, скоро можно будет перевозить съёмочную аппаратуру.
***
В глазах Честера читается страх, когда они просматривают видео из очередного письма, в котором описана неприкрытая мольба о помощи. В глазах Паркера читается еле прикрытая скука. Такое он уже видел не раз и не два. Но для подписчиков этот случай может быть чем-то интересным. Научился уже по реакции Бекингтона определять, что точно понравится простому обывателю, коим является среднестатистический зритель их канала, включающий видеоролики поздно вечером, после боясь ночью до уборной дойти, дабы справить нужду. По плечу мягко друга поглаживает, будто желая успокоить. Честер смотрит на Хаджиаскари нечитаемым взглядом, в котором, кажется, смешалось всё и сразу: от любви до ненависти, от спокойствия до страха. Рот приоткрывает, чтобы сказать что-то, но почти сразу же закрывает его, так ничего и не проронив. — Мы поедем туда. Завтра, — не спрашивает, а утверждает. Оператору остаётся лишь кивнуть, бездумно рассматривая пустоту перед собой. Выбора у Честера нет: куда Паркер, туда и он, как послушный пёс, следующий за своим хозяином, выполняющий его приказы, не пререкаясь. Он в праве только попытаться выспаться, вставляя противошумные вкладыши в уши, чтобы не слышать шума, доносящегося из комнаты друга каждую ночь. Сколько бы Честер не пытался узнать, чем занимается Хаджиаскари каждую ночь, ответов он не находил: на вопросы ответа никогда не следовало, а камеры ставить было страшно. Раз появилась мысль тайно снять, чем он занимается, то неужели он не доверяет лучшему другу? Тому, кто не раз вытаскивал его из хищных лап смерти, несмотря на то, что, зачастую, по его вине Бекингтон туда и попадал, грозясь почить во время каждой их поездки, пока друг желает помочь обитателям проклятых домов, населённых разного рода тварями. Самого Паркера твари не трогали, каждый раз тот выходил из их приключений целым и невредимым, будто сам Ангел Хранитель его оберегал, отгоняя монстров куда подальше. Для оператора сошло бы любое объяснение, чтобы он в него поверил. Пусть даже друг скажет, что адронный коллайдер собирает, дабы разгонять частицы для каких-то своих целей. Либо же «так как я верующий, меня Высшие Силы оберегают», Паркер же христианин, ведь так? Этих объяснений будет вполне достаточно, чтобы продолжить спокойно спать, вставляя в уши вкладыши, заглушающие шум, котов с собой в комнате закрывать, чтобы те чувствовали себя хоть немножко спокойнее. Лишь бы меньше переживать за напарника и отсутствие у него адекватного сна, после которого тот не будет ложиться спать днём, дабы хоть как-то восполнить запасы энергии. — Доброй ночи, бро, — Честер просыпается лишь тогда, когда чувствует чужую руку на плече, а потом и на голове. Рыжие волосы падают на глаза, частично лишая зрения. — Ага… Доброй ночи, — лохмы с очей убирает, провожая друга взглядом.***
Во взгляде Паркера нет страха. Страха нет и в его голосе, ни разу не дрогнувшем во время записи вступления, в котором он кратко излагает суть проблемы обратившегося с ним человека. За рулём Хаджиаскари напряжён отнюдь не из-за точки прибытия. Глаза так и норовят закрыться, грозясь обречь своего владельца на верную смерть. Честер что-то спрашивая, на автомате получая в ответ очередное краткое пояснение, что же не так в том доме, где проживает, казалось бы, полная семья. Улица городка кажется пустынной. Вокруг подозрительно тихо, будто и нет тут никого уже. Хотя, казалось бы, приехали не в такую уж и глубокую ночь, всего лишь в десять вечера. — Ты уверен? — звучит от оператора, когда запись останавливается. В ответ уверенный кивок. Уверен, даже очень. Дверь открывает, причём не сразу, а лишь тогда, когда полностью удостоверилась, что это те, кого она ждёт, странного вида женщина. Миранда. Волосы её были всклокочены; под глазами синели мешки, цвет которых упорно стремился быть синее, чем индиго; вместо обычной одежды, белая сорочка по голень, больше напоминающая больничную рубашку. Взгляд бегает с одного парня на другого. — Мои муж и сын… Они стали какими-то не такими… — женщина шепчет, оборачивается, дабы вновь удостовериться, что их диалог никто не подслушивает, — После того, как я вернулась из деловой поездки, его будто… Подменили. Хаджиаскари подавляет зевок, сохраняя сосредоточенное выражение лица, будто он ещё не знает, что произошло «от» и «до». Играть спектакль надо до конца. Сам в ответ вопросы задаёт, слушая, как иногда скачет голос бедной дамы, будто та вот-вот расплачется. Отчаяние. Она загнана в угол, как зверь на охоте. –…Мы постараемся решить Вашу проблему. Вы не против, если… — в дверном проходе за спиной женщины виднеется перекошенное лицо её же мужа, уставившееся на Паркера своими блестящими глазками, напоминающие свиные. Тёмные, слипшиеся волосы висят безобразными сосульками, очень отдалённо напоминая собой дреды, стараясь загородить часть лица, покрытого язвами и нарывами. Челюсть ползает туда-сюда, зубами крошащимися скрежещет, скрипит, заставляя заткнуться и просто смотреть. Миранда не сразу понимает, в чём дело. Замирает, когда понимает. Пространство заполняет вязкая тишина, нарушаемая лишь звуком трения зубов друг о друга. Резко всё затихает. Голова исчезает из дверного прохода, тяжёлыми шагами удаляясь в сторону, противоположную обеденному залу. Паркер понимает, что всё это время сжимал в руке заговорённый браслет, практически не дыша. Честер дёргает Хайджиаскари за рукав чёрной рубашки, обращая на себя внимание. Судя по участившемуся дыханию, он испуган. — Что это было, чувак? — спрашивает Бекингтон, желая получить хоть какой-то ответ, вместо отягощающей тишины. Он всё ещё держит товарища за предмет одежды, вцепившись в него, как в спасательный круг, боясь утонуть в пучине собственного страха. Будто Паркер как-то поможет ему избавиться от накатывающей паники, заберёт её, оставив вместо только спокойствие. — Мой… Мой муж. Гар-р-ро… — женщина не в состоянии договорить. Из глаз её ручьём хлынули слёзы, обретающие особый блеск в лучах софита. Гарольд. Сын Чарли. Ночь перед поездкой не прошла зря. — Мы сделаем всё, что будет в наших силах, — подаёт женщине салфетки, смотря ей в глаза, покрытые пеленой сырости. На секунду взгляд на Бекингтона переводит, понимая, что ему сейчас тоже погано, но на вылазку сходить надо — Вы не против, если мы установим в вашем доме камеры? Утвердительный кивок почти сразу же. Время начинать работу.***
Как только напарники покидают комнату, где велись переговоры с хозяйкой дома, Честер начинает негромко говорить о том, что им пора бежать отсюда, как можно дальше. Волнуется, кажется, в первую очередь не за себя, либо Паркеру так только кажется. Но Бекингтон всегда прав. У них даже какого-либо оружия нет, чтобы отбиваться от плотоядных обитателей чужих домов, желающих, поев всех собак у соседей, переключиться на людей. Слишком громко скрипящий под ногами пол не добавляет уверенности, протяжно завывая при каждом шаге. Уже неважно, на какую половицу ты наступишь, ибо скрипнет каждая, заставляя кровь в жилах стынуть из-за страха быть пойманным чем-то, что выходило за рамки «нормальности» обычного человека, как оператор. — Честер, к нам обратились за помощью, мы обязаны помочь этим людям, — после слов Паркера звучит стандартное пищание камеры, которое уже даже не раздражало, как это было в первое время, а воспринималось вполне спокойно, будто стандартная часть жизни, — Тем более, на улице ночь, а я правда устал. — Из-за чего ты не спишь по ночам? Ты так ни разу и не ответил на мои вопросы. Я волнуюсь, — вновь повисает тишина. Паркер на мгновение замирает, но потом, издав тяжёлый вздох, всё же камеру на полке поправляет, оборачивается к другу, вновь смотря не на Честера, а на софиты, периодически заставляющие глаза болеть. — Не твоё дело, — выходит из комнаты, жестом Бекингтона за собой маня. Тот идёт не сразу, будто на мгновение опешив от такого ответа. А сам Хаджиаскари чуть камеру в руке сжимает, проезжаясь подушечкой указательного пальца по нижней части корпуса объектива. Этот разговор происходит абсолютно каждый раз, пусть, зачастую, не попадает в объектив камеры, ибо тогда количество постельных шуток будет превышать норму, пусть это постельной шуткой и не являлось. Зрители вряд ли воспримут этот разговор иначе.***
Вновь одна кровать на двоих. Ощущение, будто к людям, приглашающих их в свой дом, гости не парами не ходили. Приходится довольствоваться тем, что есть, а именно нехваткой личного пространства. Честер отнимает его окончательно, впервые обнимая Паркера во сне, тёплым дыханием шею друга щекочет. Но Хаджиаскари, вроде, не особо-то и против. Если другу хоть так будет комфортнее, то почему нет? Всё равно, когда наступит этап пост-продакшена, почти всё будет вырезано и оставлено в недрах жёсткого диска в качестве воспоминания, как и многие кадры, не попавшие в финальный монтаж видеороликов, ныне спокойно существующих на канале. Остаётся только обнять друга в ответ, по спине погладить, успокаивая, а потом, впервые за долгое время, относительно спокойно уснуть. Сон, длящийся больше четырёх часов, — это то, чего искренне желал Паркер каждый день, поэтому сегодня он намерен воспользоваться возможностью поспать чуть подольше. Если муж и сын обратившейся дамочки не прервут его персональный рай, в котором под боком у него лежит живая грелка, сплетающаяся с ним ногами, облепившая целиком и полностью, не желая отдавать внешнему миру, присваивая. Но они прерывают. Хаджиаскари открывает глаза от раздающихся воплей, первым делом ощущая пустоту кровати. Бекингтон пропал. Вслушивается в многоголосие криков. Честер там. Кажется, впервые за всё время Паркер так быстро подрывается с кровати, параллельно натягивая на себя джинсы, а потом и, скорее по привычке, включая камеру. Да, он знал, что вряд ли это будет последней ночью друга, черти всё выдали, но страх оставался. Страшно даже за то, что друг зарабатывает новые шрамы. В комнате, откуда раздаются крики, картина маслом: муж пожирает тело своей жены, только-только переставшей кричать, замолкшей навсегда, а сынок, с которым до этого познакомиться не удалось, острыми, как бритва, зубами вцепился в плечо Бекингтона. Камера оператора лежит где-то поодаль. Ситуация и впрямь серьёзная. Мелкую гадину, обратившую внимание на вошедшего, будто током прошибает. Челюсти расслабляет, в неясных конвульсиях дёргаться начинает, извиваться, как уж на сковороде. Оберег на такого маленького гадёныша действует ещё лучше, чем на его папашу. Этого достаточно, чтобы сбросить тварь с товарища, стонущего от острой боли, импульсами разливающейся по всему его телу. Дальше всё, как в тумане: побег из дома, пробежка по кустам до машины, часть пути, который они проезжают, пытаясь оторваться от монстров. Автомобиль останавливает только тогда, когда, по его мнению, они отъезжают на достаточное расстояние. К раненному другу поворачивается, пару секунд смотря ему в глаза. — Сильно болит? Дай посмотрю, — осторожно с оператора предмет одежды снимает, частично пропитавшейся кровью. Рана достаточно глубокая, всё ещё никак не затянувшаяся. Паркер выдвигает очевидный вердикт, — Едем в больницу. Так… Хаджиаскари достаёт из бардачка дорожную аптечку, находящуюся здесь на крайний случай. Не раз уже выручала. Раны Бекингтона обеззараживает, сверху бинт накладывает. Что-то произносит шёпотом, начитывает на непонятном языке, а потом, поверх бинтов, рану футболкой перевязывает. Честер смотрит на него трудным для понимания взглядом. — Легче? — в ответ слабый кивок. Кажется, товарищу и правда стало лучше. Только сейчас становится ясно, что он потерял в том доме излюбленные очки, в какой-то момент ставшие частью его образа. Но это кажется мелочью, когда он тянется к другу, целуя его в уголок губ. Спасибо, что не дал сгинуть.
Примечания:
im cringe but im free
