Freude.

      «Убежище» было не самым потрясающим местом, в котором ей довелось побывать, но это был единственный бар в Хоукинсе, где можно было услышать что-то менее популярное, чем то, что бесконечно звучало из всех машин обычных ребят. Не то что бы она сама считала себя необычной, просто Блонди и Мадонне она предпочитала старину Оззи и Judas Priest. Мелодичные завывания о неразделенной любви не манили ее, как других девчонок. Милее рёва гитар и барабанных соло ей не было ничего. Да и к тому же, это был единственный бар на двадцать миль вокруг, где можно было услышать живую музыку. Когда девушка на это жаловалась, он всегда шутил: "А что сложного в том, чтобы проехать двадцать одну милю?". Она всегда смеялась.       В помещении стоял непроглядный туман, бар нес свою вахту уже несколько часов и прокурить эти стены до малейшей песчинки будто стало для постоянных посетителей целью всей жизни. Она к ним тоже присоединилась. Сидела в дальнем углу, неохотно пила какую-то дрянь, которую владелица бара назвала коктейлем, и курила. Больше курила, нежели пила, потому что на вкус это нечто было ужасным, будто кто-то смешал водку и старые грязные носки. Даже десяти центов за это дерьмо ей было жалко, а выложить ведь пришлось куда больше.       Она вспоминала, как была с Джимом на концерте в Индианаполисе. И пусть копу не очень-то нравился ее музыкальный выбор, девчушка была в настолько неописуемом восторге, что Хоп без лишнего ворчания весь вечер продержал ее на своих плечах, пока она голосила в тон своим кумирам и ее подростковый тихий голосок исчезал в рёве более взрослых и совершенно ужратых фанатов. Это было безумно давно, словно в прошлой жизни.       Девушка потёрла шрам на ключице и поморщила нос. Нет, рана уже затянулась, но иногда кожу болезненно покалывало, будто бы напоминая о своем существовании. Словно чертовой уродливой отметины, которую она каждое утро видела в зеркале, было мало. Она прикусила губу, попытка прогнать плохие воспоминания почти провалилась. Динамики громко ворчали где-то под потолком, искажая одну из песен Black Sabbath. Ту самую, которую она так часто слышала в более приятной обстановке. Эта песня ассоциировалась у нее с черной вдовой, которая никак не могла дотянуться своими длинными лапами до его шеи, с ворохом мокрых кудрей и каплями пота на широкой спине. С громким смехом и фразой: «Давай, детка, спой со мной!». С прекрасной ухмылкой, что порой так сильно напоминала хищный оскал. Девушка расплылась в мечтательной улыбке. Кто бы мог подумать, что она когда-нибудь будет сидеть тут в уголке и ждать. Уже совсем скоро.       Да, это тебе не бар в Индианаполисе, где даже самых захудалых ребят встречают восторженными и подбадривающими овациями. Тут люди перед собой желали увидеть лишь дно стакана, а оно, стараниями ушлой барменши, показывалось лишь редким «счастливцам». Тем, с кого уже нечего было содрать. Она многозначительно бросила хмурый взгляд на девушку из-за своей барной стойки. Словно говорила: «Леди, пейте и заказывайте еще или уходите отсюда к чертовой матери». Лилит сделала вид, что не поняла ее взгляд, хоть он и был до неприличия красноречивым. Вообще-то, женщина она неплохая, но, как и многие другие, слишком жадная до денег. Ее взгляд быстро изменил свое направление и теперь был прикован к высокой фигуре на сцене. Они вместе уже много дней, но на выступление их группы она выбралась впервые и без предупреждения. Девушке всегда было интересно наблюдать за людьми и ей хотелось хоть разок увидеть, как он ведет себя на сцене. Какой он, когда думает, что она его не видит.       Пальцы сжимали гитарный риф, капли пота собирались на лбу, его глаза были закрыты, нижняя губа закушена, голова откинута наверх. Искреннее наслаждение тем, что он делает. Вызывающее восторг, желание поцеловать его в шею, укусить до крови, провести языком по соленой коже. Девушка не в силах оторвать глаза. Эдди Мансон выглядит, как чертов Бог. Бог, который принадлежит ей одной. За соседним столиком раздалось ворчание, молоденькая официанточка, удивительное для этого места нововведение, которое, однако, быстро прижилось, игнорировала посетителя, что ждал свое пиво, вместо этого с вожделением и восторгом наблюдая за тем, как он царит на сцене. Андерсон ее знала. Она была одной из тех, кто диким коршуном бросался на него, стоило ему лишь немного перебрать. Той, кто когда-то оказывался в его постели, но уходил утром. Без поцелуев, объятий и обещаний скоро увидеться снова. Она ревниво поджала губы и скрестила руки на груди. Недовольство заворочалось внутри, захотелось выплеснуть этот коктейль со вкусом носков ей в лицо, но это было совершенно ни к чему. Лилит снова перевела взгляд на сцену. Да, они все выкладывались на полную, но только он выглядел так, будто владеет и этой сценой, и этим баром, и всеми, кто их слушает. Истинное удовольствие — только так можно назвать то, что отражалось на его лице. Кайф и драйв, погружение в музыку, он отдавал всего себя, не забывая при этом, что на него могут быть направлены чужие глаза.       Когда они вдвоем, все совсем иначе. Его лицо обычно расслаблено и выглядит настолько умиротворенным, будто со струн слетают ноты классики, а не ревущее соло, на написание которого он убил последние несколько часов и теперь спрашивал ее мнения о звучании. Волосы его часто были собраны в небрежный высокий хвост, чтобы не лезли в лицо, а пальцы двигались медленно, почти ласково. Словно в его руках была не гитара, а что-то живое и невероятно ценное. Она могла бы позавидовать инструменту, если бы не знала, что он ценит ее куда больше, хоть порой и казалось, что это не совсем так. Когда она была его единственным слушателем, он мог забыться, потеряться в музыке и вдохновении, мог расслабиться. Мог часами петь ей их собственные песни, а не каверы чужих. И она могла поклясться, что не слышала ничего прекраснее в своей жизни. Сейчас же он был напряжен, но это видела только она. Их музыка гремела и разбивала пожелтевшие от никотиновых паров стены, поднимала пыль, что десятилетиями копилась на старых софитах, работавших кое-как, с перебоями, да и добытых так же, кое-как, возможно даже не вполне законно, но явно не с магазина, а уже бывалых, истрепанных. Последняя нота сорвалась со струн, барабаны затихли. Он шутливо поклонился и бережно скинул ремень от гитары с плеча, откинул назад мокрые волосы и с ухмылкой что-то сказал Гаррету. Они собирали инструменты, весело переговаривались и покидали сцену. Она знала: сейчас они отнесут инструменты в машину и вернутся в бар, пропустить по стаканчику в честь удачного выступления. Потом, он поехал бы к дому Гаррета, где помог бы оставить инструменты в гараже его родителей, после чего рванул бы к ней, забрался в окно и шепотом до самого рассвета рассказывал о том, как круто они играли. Знала, потому что так случалось обычно.       Лилит поднялась со своего места, потянулась и подхватила едва початый бокал, подошла к стойке и плюхнулась на высокое сиденье в дальнем от входа конце, оставляя напиток на липкой столешнице и отодвигая подальше от себя. Барменша нахмурилась.       — Отвратительное дерьмо, — с улыбкой оповестила она, женщина закатила глаза и забрала бокал. Поворчала, что молодежь нынче пошла привередливая, да и вообще, ей по возрасту не положено пить вовсе, а уж жаловаться и тем более. После чего угрюмо глянула на нее и поставила перед девчонкой запотевшую бутылочку темного пива. Она с еще более широкой улыбочкой отпила холодящий напиток и закурила. К той самой официантке, что стояла на углу стойки и вглядывалась в темные уголки зала в поисках новых заказов, присоединилась еще одна. Их в баре было всего четыре, и работали они посменно, по двое. И почти каждую из них он знал в мельчайших подробностях. В таких, в которых Лилит не хотела бы, чтобы он знал каких-то других девиц.       — Черри, ты все ждешь? Может уже пора успокоиться? — с долей иронии отметила стройная фигуристая красотка, опуская поднос на стойку. Наверняка она каждый вечер уносила отсюда кучи чаевых, которые должны были уходить совсем на другие нужды.       — Он уже давненько ни с кем не уходил, должно же когда-то прижать, — подмигнула девушка, что была чуть ниже подруги, но с пышными формами, и, скорее всего, не менее популярная среди местных завсегдатаев. Ушлая владелица знала, что чем горячее цыпочка, тем больше чаевых оставят посетители и тем чаще будут возвращаться за выпивкой и отрадой для глаз. Хотя, признаться честно, до появления красоток с подносами, люди сюда приходили исключительно заливать горе плохим алкоголем.       — Неужто он ТАК хорош в постели? — в приторном голоске мелькнули нотки неподдельного интереса, а еще небольшой, но хорошо заметной, издевки. Черри кивнула, прикусив губу, как только ее взгляд упал на парня, что среди толпы своих друзей выделялся слишком выгодно.       — Бев, нам по пиву, — громогласно и весело оповестил он, после чего повернулся к официанткам, — Привет, дамы.       — Хей, Эдди, — синхронно протянули обе и захихикали в кулачки, парень распрямился, вытянулся по струнке, как павлин, но внимания девушкам больше не уделял, сосредоточившись на напитке, который перед ними с грохотом выставила недовольная барменша. Ей этот флирт во время работы осточертеть успел уже тысячу раз.       — Давайте пейте свое пиво и уматывайте отсюда, не мешайте девчонкам работать, — проворчала Бев, недовольно зыркая на повеселевших девушек. Они только пуще захихикали.       — Да ладно, Бев, заказов вроде не видно, дай дамам расслабиться! — девушка усмехнулась и покачала головой. Ну, котяра. Лесть подкупает его сильнее, чем что-либо другое на этом свете. Заметив ее, иронично ухмыляющуюся в горлышко пивной бутылки, парень подскочил на месте, словно ребенок, получивший в подарок на рождество новенькую приставку. — Ты пришла!       Он оказался за ее спиной в тот же миг и навис над плечом, заглядывая в лицо, пристально вглядываясь в глаза, щекоча мокрыми кудряшками щеку. Она легонько отпихнула его назад, но это мало помогло, парень только придвинулся ближе.       — Ну как тебе?       — Потрясающе...       — Почему не сказала?       — Не знала, смогу ли вырваться, — врет и он это знает. Хитро прищуривает глаза и выпускает серое облачко дыма прямо ему в лицо, облизывает губы. Эдди отстраняется самую малость, почти чихает, забавно поморщив нос. Лилит улыбается. Потому что он очарователен в каждом своем движении. Парень любуется большими серыми глазами, хватает ее за руку и тянет на выход. Початое пиво остается на стойке, забытое ими обоими.       Они вырываются в прохладную темную ночь, парковка освещена тусклым мигающим фонарем, одиноким, заливающим влажный асфальт желтым светом. В фургоне тесно и громко, играет музыка, и звенят чужие голоса, он смотрит на нее в зеркало заднего вида. Время летит так же быстро, как пейзаж за окном, инструменты оставлены на месте, друзья машут рукой и она занимает освободившееся место на переднем сидении. Едут молча, музыка уже гораздо тише, едва слышна из-за звука ревущего мотора.       Воздух на берегу холодный и влажный, луна бликами прыгает по озерной воде, ее спина прижата к грязному боку фургона, а его губы не отстраняются от нее ни на секунду, словно желают сожрать целиком, не оставив ни кусочка. От нехватки кислорода покалывает легкие. Его пальцы утонули в мягких волнах ее волос. Оба слегка дрожат, то ли от холода, то ли от желания, а может и от всего вместе. Он отпускает ее уста, весь вымазан в помаде, но ему совершенно на это наплевать. Хватает за руку и тянет за собой, к самой кромке воды. Девушка задирает голову вверх и наблюдает за яркими точками звезд, зябко кутается в пальто и улыбается, переплетая их пальцы между собой.       — Если бы я знал, что ты придешь, выложился бы сильнее!       — Ты и так был прекрасен, Эдди.       — А для тебя был бы еще лучше, детка...       Голос томный и манящий, немного хриплый, сводит ее с ума, отчего она тянет его за воротник ближе, мягко касается уголка губ поцелуем. Он ловит чужие губы и легонько кусает, ее тело вздрагивает, жмутся друг к другу ближе, словно не виделись тысячу лет, хотя на деле, он только этим днем высадил ее за пару кварталов от дома и провожал до двери, держа за руку. Она шепчет, что он невероятен. Что никогда не видела никого красивее. Безнадежно влюбляется в него с каждой секундой, сама того не осознавая. Парень чувствует то же самое, но молчит. В голове набатом стучат все слова, что он страшится сказать, потому что как будто бы слишком рано. Как будто бы если поспешить, то он спугнет ее и чудесное видение, в котором он существует, развеется, словно сладкий сон со звоном будильника.       Вся эта долгая ночь только для них двоих. Для мягких касаний и жарких поцелуев, для странной и непривычной для него нежности и тепла, которое ширится внутри, заставляя чувствовать всепоглощающую тесноту. Ему тесно в собственном теле, тесно в этом большом мире, который принадлежит лишь им двоим каждый раз, когда они вместе. Они смотрят на звезды и встречают вместе рассвет, едут вдвоем в школу, не чувствуя ни капли усталости от бессонной ночи, словно подпитываются энергией друг друга. Она выпускает его руку из своей, пальцы скользят, не желая упускать чужое тепло, но не имея возможности, срастись окончательно раз и навсегда.       — Встретимся после и потом ко мне? — В его голосе надежда, она томно опускает пушистые ресницы и он готов схватить ее и увезти прямо сейчас, да вот только порой она слишком правильная, — Останешься на ночь?       — Уже по тебе скучаю, — шепчет ему в ухо, оставляя жар своего дыхания на коже, усугубляя желание поцеловать ее и никуда не отпускать, — Спасибо за прекрасный вечер.       Ее спина удаляется, а он откидывается назад, опираясь спиной на дверцу фургона, смотрит ей в след и шепчет, что влюблен до беспамятства. Она не слышит.