День Памяти и Скорби

Дениса, упирающегося и кричащего, что он должен вернуться в Ленинград, к отцу, Дане вручили чуть ли не в руки. В руки как раз таки и вручили, только это было так неожиданно, что брат почти вырвался, пришлось навалиться всем телом, чтобы удержать. Даню крики его оглушали, но когда Денис, обессиленный, повис на его руках, Даня испугался. Когда услышал сдавленные всхлипы, зовущие папу, когда руки брата обвили его, когда он затрясся от сдерживаемых рыданий, Даня начинал паниковать, чувствуя как собственная истерика к нему подкрадывается.

…

22 июня 1941 года

"Внимание! Говорит Москва. Передаем важное правительственное сообщение. Граждане и гражданки Советского Союза! Сегодня в 4 часа утра без всякого объявления войны германские вооруженные силы атаковали границы Советского Союза. Началась Великая Отечественная война советского народа против немецко-фашистских захватчиков. Наше дело правое, враг будет разбит. Победа будет за нами!"

Когда началась война, ни отец, ни братья ничего ему не рассказывали, мол мал ещё, что ребенка пугать. Легче не становилось и пугался Даня сильнее, когда слышал слухи, якобы долетавшие с фронта. Газету он старался не читать, там Совинформбюро мешало правду с пропагандой, так отец злился объясняя это Паше, Даня подслушивать не хотел, просто так получилось, а радио нет возможности слушать, 24 июня радиоприемники забрали, отец лично забирал у них, на вопросы не отвечая. Даня старался слухам не верить, боялся их, но слушал все равно: и про Украину и про Беларусь. Про падение Смоленска тоже услышал, уж лучше бы не слышал, отца рядом не было, поэтому он доставал вопросами Пашу. Тот, со страхом и болью в глазах, сказал, что это правда. Даню тогда затрясло, от накатывающей истерики, и Паше, принявшему, что сказал, пришлось его успокаивать. Даня верить не хотел, он хотел ещё раз деда увидеть, понять что с ним все хорошо, увидеть его улыбку и в ответ улыбнуться, но Подольск ему никогда не врал, и с этой правдой ему приходилось мириться.

…

8 сентября 1941 года

"Ленинград взят в блокадное кольцо"

Даню словно парализовало. Он ничего другого не видел и не слышал. В ушах противный звон, а перед глазами расплывалась одна единственная строчка "Ленинград взят в блокадное кольцо". Руки затряслись, сминая в руках газету, и черт дёрнул ее взять?! Даня хотел кричать, что есть мочи, голос сорвать, хотел ослепнуть, чтобы эти страшные слова не видеть, хотел разбить себе голову, чтобы мысли страшные в нее не лезли. Но эта чертова строчка словно издевалась, равнодушно говоря про блокаду, словно не второй по важности город отрезали от остальной страны, словно не закрыли людей умирать там, словно не папу хотят убить. Папу хотят… убить… Ледяной ужас прошиб все тело. Город взяли в кольцо не, чтобы оккупировать, а чтобы с лица земли стереть. Нет нет нет нет нет нет нет нет. Нет! Только не папу, пожалуйста! Руки окончательно смяли и выбросили газету, ноги понесли его, непонятно куда, Даня их не контролировал. Не хотел. Он перед собой ничего не видел, все сливалось в одно сплошное зарево, Химки не знал это от бега или от слез. Когда Даня оказался возле Кремля он даже не удивился. Ему нужно увидеть отца, ведь он сам говорил, что в газете половина правды, и пусть совсем не ему, плавать. Совершенно плевать. Мимо охранников проскальзывает с завидной ловкостью, с ней же от охраны и убегает. До отцовского кабинета. Быстрее! — Отец! — вместе с выкриком распахивается дверь. Руки охранников уже схватить успевают, как их останавливает столица. — Отставить! Свободны! — голос не то что холодный, ледяной, ярость сдерживающий, и смотрит так же, что охранники пугаются, и быстро уходят. Даня сам пугается. Такого отца он никогда не видел. Не обращая внимания на страх, сковывающий все тело, подходит к столу Московского. Он на сына не смотрит, взглядом прожигает бумагу, отчёт или ещё что, Даню волнует мало, ему бы решить: это хорошо что столица не смотрит на него или все таки нет? — … Папа? — из-за ставшего в горле кома, удается только выдавить дрожащим голосом. Михаил сидит, не отвечает и не обращает внимания. Бумагу все глазами прожигает. Даня счёт времени потерял, но вздрагивает, когда столица, отшвырнув бумагу, резко встаёт из-за стола и начинает мерить широкими шагами кабинет. Клокочущую ярость старается унять. Даня на это внимание не обращает, за стол идёт и многострадальную бумагу забирает. Читает то, что смогло вывести отца из себя, внутри совершенно ясно понимая _что_. Как и в случае с газетой, уж лучше бы Даня этого не видел.

8 сентября 1941 года

"Ленинград взят в блокадное кольцо. Сегодня, 8 сентября 1941 года, немецкие войска захватили город Шлиссельбург, взяв под контроль исток Невы и блокировав город с суши. С севера город заблокирован финскими войсками. В блокадном кольце остались преимущественно все войска Ленинградского фронта и силы Балтийского флота. В городе помимо военных сил, осталось 2,5 миллиона мирных жителей. К городу заблокированы все железнодорожные, речные и автомобильные коммуникации."

Военная информация Даню мало интересует. Он опять натыкается глазами на строчку, которую уже ненавидит. "Ленинград взят в блокадное кольцо". Так же как отец, семейное наверное, бедную бумажку сжимает, словно это она во всем виновата. Слезы на глаза наворачиваются, но Даня их старается дальше не пускать, ведь слезами делу не поможешь, как будто он решает как вызволять папу. — Я просил его эвакуироваться вместе с людьми, приказывал. Но он, баран упертый, даже слушать не стал. А теперь и связь оборвалась, — не замечая ребенка, сам с собой говорил Московский, от бессилия готовый кабинет разгромить. Он хочет, наплевав на все, сорваться в Ленинград, к одной, слишком уж упертой, Северной столице, чтобы забрать, увезти в безопасное место, хоть силком, хоть через бой. Но он не может, он здесь нужен, столица же, блядь. — Блядь! — с размаху ударяет стену, злость вымещая, хоть как-то. Дышит загнанно, словно бежал несколько километров, а не мерил собственный кабинет, собирается уже выходить, как слышит всхлип. В дверях застывает, только сейчас замечая, что в кабинете не один уже давно. Как в замедленной съёмке оборачивается, к застывшему возле его стола сыну. Даня стоит, вцепившись в отчёт, как за последнюю надежду, который не даёт упасть в истерику с головой, слезы глотает. Всхлипы становятся все громче и ребенок зло пытается их с лица стереть, ещё больше плача, уже навзрыд. Миша стоит как вкопанный, не понимая что делать, ведь Даню, как и Дениса, успокаивал всегда Саша. Даниил сам и так был более на Сашу похож, чем на него, немного повадками и характером, большая часть которого от Саши. Даже глаза у него, не как у остальных его детей и у него самого - голубые, а серые, как у Северной столицы. Даня и тянулся больше к Саше, вместе с Мурино проводя время в Ленинграде. И его реакция не удивительна. Вот только Миша не знает как успокоить ребенка, ведь Саша сейчас далеко, во взятом в кольцо городе. Его сейчас нет рядом. Эта мысль снова отдает болью, но Московский, беря себя в руки, подходит к плачущему ребенку. Садится на колени напротив него. — Дань, — попытка привлечь внимание не увенчалась успехом, рыдания все не прекращались, — Дань, — ещё одна попытка, всхлипы все ещё наполняли кабинет столицы. — Даня, — Московский потянул за ткань рубашки сына, надеясь так привлечь его внимание. Всхлипы, ожидаемо, не прекратились, но стали немного тише. Миша успокаивать детей не умел, с Пашей не приходилось, может потому что он был спокойным ребенком, а может, и здесь помогал Саша. Он успокаивал плачущего ребенка один единственный раз. Сашу после смерти Петра. Саши рядом нет, есть только плачущий Даня, которого надо успокоить. — Химки. Даниил. Даня, — все ещё пытаясь привлечь внимание ребенка, Михаил взял его за предплечье, — С Сашей все будет в порядке. Он обязательно выживет, из чистого упрямства. Не хорони его раньше времени! — Миша не понимал, успокаивает он сына или убеждает в сказанном себя. Даня, убрав руки от лица, смотрит на него огромными заплаканными глазами. Так же на него смотрел Саша тогда. Миша об эту мысль обжигается и резко притягивает сына в объятия, чтобы не видеть эти серые глаза, потому что видит не сына, а град на Неве. Даня вздрагивает от неожиданности и застывает, боясь лишний раз вдохнуть. Столица принимается руками по спине ребенка гладить, чтобы окончательно успокоить. Даня, наконец-то, отмирает, на объятия отвечает, несмело, ведь отец его обнимал редко и совсем не так как папа. Носом утыкается куда-то в грудь, опять слышатся всхлипы, но уже не такие истеричные как до этого. Сколько они так просидели не знает никто, но их идиллию прерывает опять ворвавшийся в кабинет человек, не кабинет столицы, а проходной двор! — Отец! — у Миши уже дежавю. Поворачивая голову, встречается взглядом со своим старшим сыном. Паша явно хотел ещё что-то сказать, но застывает с крайне удивленным лицом, когда видит отца вместе с младшим братом. Химки же успел задремать в объятиях отца, вымотанный собственными истериками. Миша его на руки поднимает и к Подольску направляется. Передает спящего ребенка в руки подростку, по сути ребенку тоже. Миша очень хотел, чтобы у его детей было нормальное детство, но госпожа Жизнь видимо питает особую неприязнь как к нему, так и к его детям. К любому человеку, по-видимому, тоже. — Отвези его домой. Когда проснется, налей какой-нибудь успокаивающий чай, — тихо, чтобы ребенка не разбудить. — Но… — пытается громко возразить, но, смотря на спящего брата, голос понижает, — от папы вестей нет? Совсем? — в голосе надежду спрятать пытается, но в глазах она отчётливо видна. — Связь оборвалась. И эвакуироваться отказался, — устало отвечает Миша, детская истерика его тоже вымотала. Паша, видя состояние отца, с расспросами не спешит, да и брата правда нужно домой отвезти. В последний раз на отца смотрит и из кабинета выходит. А Миша, оставшийся один, просит Бога, чтобы его дети смогли ещё раз улыбнуться. Не вымученно и с болью, а искренне, радостно, так как он сам разучился улыбаться, хотя Саша все пытался убедить его в обратном. Улыбка у Дани тоже Сашина.

…

Когда приезжает первый поезд с эвакуированным населением из Ленинграда, Даню вырывают на вокзал Паша с отцом. Где-то глубоко внутри Химки все ещё надеется, что папа все таки приехал, послушал отца и эвакуировался. Но надежда разбивается, когда ему в руки дают упирающегося всеми ногами и руками Дениса, кричавшего, что он должен вернуться в Ленинград. Паша остаётся с ними, когда отец куда-то отходит. А Даню прошибает осознание, что тот кого он держит в руках - это Денис. Брат, живой, не эфемерный образ, оставшийся вблизи с блокадным городом, а здесь, с ним, рядом. Он его в руках держит. Этими же самыми руками сжимает его в объятиях так крепко, что Денис вскрикивает. От этого приходят в себя оба. Даня немного ослабляет хватку, а Денис обессиленно повисает у него на руках, утягивая на пол. Вот и сидят на полу вокзала, друг друга обнимая, и рыдая друг другу в плечо. Ни на кого внимания не обращая, ни на людей на вокзале, ни на Пашу, что тоже их обнял. Когда возвращается отец, оба стоят с красными от слез глазами и испачканными штанами, из-за грязного пола вокзала. Даня начал что-то подозревать, когда они вместо выхода с вокзала отправились на другой перрон. Сумку, что была закинута Паше на плечо, замечает не сразу. Спрашивать не стал, все равно не ответят, если бы завалили вопросами вдвоем, то шансы были бы высоки, срабатывало всегда, но Денис идёт рядом притихший, голову низко опустил, да руку брата в ладошке сжимает, отпустить боится. Разглядеть табличку, обозначающую куда поезд едет, прочитать было несложно. Удивится когда читаешь "Москва-Магнитогорск" тоже. По Транссибирской магистрали хотят их увести в тыл, где безопасно. Старших братьев Дани уже давно отправили в тыл, кого в Поволжье, к тёте Камалии, а кого так же как и их - на Урал. Оставались только он и Паша, и кажется ждали именно Дениса, потому что вряд-ли брат будет такой же тихий, если его рядом не будет. Кондукторша билеты проверяет быстро, не смотрит что дети, не одни такие. В вагон заходят уже без отца, тот на перроне остался, что-то Паше говорит. Даня, слыша звон в ушах, к разговору не прислушивается, но понимает, что отец со старшим братом о чем-то спорят. Смотря на решительный взгляд Подольска, Даня понимает, что ничего хорошего из этого не выйдет. Химки в этом убеждается, когда поезд трогается и Паша из вагона выпрыгивает. Смотря на удаляющиеся, спорящие фигуры отца и брата, Даня понимает, что будет нелегко. Это было смутное представление ещё с июня, в тот злополучный день оно появилось. Сейчас же понимание пришло с кристальной ясностью. Дедушка рассказывал, что воплощения городов чувствуют все, что с городом делается, несмотря на то как далеко воплощение находится. Наверное от бомбежек больно? Даня это знать не хотел, но что-то подсказывало, что он это узнает. Страшно. Очень. И сейчас, увозимый поездом далеко от столицы, прижимающий Дениса, который свернулся калачиком на его коленях, и кажется задремавший, Даня впервые, как умел, молится Богу, чтобы все было хорошо.

Чтобы война быстрее закончилась, чтобы ещё раз увидеть братьев и отца, улыбнуться дедушке, и папу ещё раз обнять.

Тот день он запомнит надолго. В тот день жизнь разделилась на До и После, не только у него, у всех людей, у всей страны.

22 июня День Памяти и Скорби