белые кости

и мы верели в день. он усталый, курящий, подползал посмотреть в глаз богине скорбящей. она гладила власы его, что питомца, всё ждала, когда он от мучений проснётся. но день вял был и тучен. у ключицы храпел, собирал у излучин жёлтый цвет. он имел ту привычку, что хотят все убрать — привязаться к чужому и желать умирать, лишь осталось ему песок горстью глотать, что носочек ребёнка, будто флаг колыхать, он похож на ягнёнка — лишь бояться страдать. та ещё работёнка — всех к себе привязать, чтоб жалели и ждали, да молили о лучшем, глаз богини крылатой стал ручному сподручен. в нём он видел пожары, леса, племена. день-то знал, что богиня, оставшись одна, будет звать время суток, на часы всё глядеть, без грядущего завтра, ей, богине лишь тлеть. день довольно свернулся у неё под бочком, а на утро проснулся и в лесочек волчком, чтоб богиня его волновалась побольше, убежал он далёко сидя в чаще подольше. но нашли его люди — воришки, скоты. отобрали обряды, колечки, зонты. и срубили природу — выроз, дом, лифт, подъезд. день богини лишь раб — человек его съест. он придумает утро, полдень, ночь, ровен час, день богиню запомнит будет плакать не раз. пусть дождями однажды день затопит людей. справедливость в мученьях жалких белых костей.