Изнанка свободы

      Ветер завыл, развевая и спутывая волосы. Я покрепче обхватил рукава пальто. Длинный ночной переулок там, вдалеке, заканчивался тусклыми фонарями — их свет едва пробивался сквозь туман. Тишина стояла такая, что звенело в ушах. Сзади висела вывеска «Lupin», но я прошёл мимо. Как я здесь оказался? Мысль скользнула и погасла, не зацепившись. Мысль осталась одна: «Вперёд». И я шёл. Ветер будто подталкивал в спину.       Всё вокруг пошло рябью, как отражение в воде. Я сделал ещё шаг, и земля ушла из-под ног — не метафорически, а буквально: я падал, но медленно, как в толще воды. Резкий свет ослепил меня на мгновение. Когда глаза привыкли, я стоял посреди васильковой поляны. Васильки плавно покачивались из стороны в сторону. Небо было затянуто от белых до тёмно-серых облаков. Вдалеке, одиноко и чётко, чернел силуэт высокого дерева.       Ноги мягко щекотала трава. Вяз возвышался к небу. Толстые ветви были широко раскинуты в стороны. К одной из них крепко привязали качели — они скорее походили на скамью.       С каждым взлётом я становился легче. Ветер мимолётно ласкал лицо, земля уходила из-под ног. Я раскачивался, а внутри зудело странное чувство: слева кто-то должен сидеть.       — О! Ты, кажется, занял моё место, — он не ждал ответа, уже плюхнулся рядом, качели дёрнулись. — Справедливости ради, я не знал, что у меня есть место. Но теперь оно твоё. Или ты его. Как тебя звать?       — Дазай Осаму.       Я наконец разглядел его: длинные бледные волосы, сбившаяся коса, фарфоровая кожа. И глаза — один мягко-голубой, другой бледно-жёлтый, перечёркнутый старым шрамом.       — Так давай покатаемся, Дазай, — качели дёрнулись сильнее, я пошатнулся — и он машинально схватил меня за плечо. — Не падай, не падай!       Он смеялся.       — Ты сам не представился. Как тебя зовут? — я посмотрел на него.       Когда качели достигли максимальной высоты, я на мгновение замер, прежде чем они начали плавно опускаться вниз. Мы поднимались гораздо выше, чем когда я катался один.       — Узнаешь. Обязательно узнаешь, — он улыбнулся, но как-то в сторону. — Смотри лучше: здесь так красиво. Я специально выбирал.       Я кивнул, не поднимая головы. Дальше от нас я видел ту поляну, васильки на которой становились размытыми, когда мы поднимались на самый верх. Когда я посмотрел на него, то он, напротив, смотрел куда-то вверх, на затянувшееся небо.       Я проследил за его взглядом — ничего, кроме серых облаков. И спросил, сам не зная зачем:       — Тебе нравится пасмурная погода?       — Там очень красиво, — важно ответил он, а после, когда мы опять начали опускаться вниз, добавил: — Но тебе туда не нужно торопиться, ты понимаешь, о чём я?       Он сказал «там» — и я услышал это слово отдельно от всех остальных.       «Это не об облаках. Не о небе», — вдруг понял я.       С его лица не исчезала слабая улыбка. Но внутри меня что-то болезненно сжималось. Я мрачно посмотрел на него.       — Ты ведь поэтому здесь? — он покосился на меня. — Раны?       Я не ответил. Он вздохнул.       — Раны заживут. Но только если их не прятать. Ты пробовал говорить об этом? У тебя же есть кто-нибудь?       Я даже зажмурился.       — Нет. Ни в коем случае.       Он нахмурился — не осуждающе, а как-то узнавающе.       — Ты не хочешь друзей… — он помолчал и вдруг спросил прямо: — Ты уже решил покончить с собой?       — Нет, — я мотнул головой. — Не сейчас. Я не поэтому.       Объяснять дальше не было сил.       Мы молча качались. Вверх — вниз. Вверх — вниз. Ветер затих, и я слышал только скрип верёвок.       Он разразился смехом — таким звонким, что я невольно зажмурился. Я повернулся, собираясь спросить, всё ли в порядке, но он заговорил первым.       — Я не люблю тишину, поэтому подумал, что тишину нужно прервать. Знаешь, один мой очень дорогой друг любит тишину. Окажись он там, где я сейчас... он бы просто молчал, — снова улыбнулся.       Странно: он смеялся, ёрничал, паясничал — словом, делал всё то, что я сам делал каждый день. Но у него это выходило... по-настоящему? Я смотрел на него и не понимал, почему меня это задевает.       — Издеваешься надо мной? — мрачно заключил я. Было ощущение, что меня дразнят и только потешаются над реакцией.       — Издеваюсь? Я? — теперь он расхохотался, повалившись на спину, так что я резко дёрнулся, чтобы придержать его, ведь он мог упасть. — Я веду себя как обычно.       — Ты не выглядишь…       — Как ты, верно? — он перебил меня, склонив голову и вернувшись в сидячее положение. Его улыбка по-лисьи растянулась на лице, а глаза, сощурившись, смотрели на меня. — Я знаю, что чувствую и как нужно реагировать, но предпочитаю веселиться. А ты…       — Мне так проще.       Ненавижу. Он читал меня как раскрытую книгу — даже те страницы, которые я сам давно не открывал. Я никогда не говорил об этом. Никому. Даже Одасаку — хотя он, как никто, понимал. Знал, что я притворяюсь. Знал, что мне одиноко. Но я всё равно молчал. Я уставился на него: чего он хочет?       — Я знаю, так проще, — он спокойно смотрел на меня. — Но ведь так не легче? Дазай, уверен, что справляешься?       Я ничего не ответил. Да и что тут скажешь?       Он вдруг выпрямился, хлопнул себя по коленям.       — Ох! Ну и мрачные мы с тобой. Не волнуйся, я не жду ответа. Подумаешь потом. А сейчас — гулять!       — Куда пойдём? — я принял руку и поднялся.       — А куда ты хочешь? Мы пойдём туда, куда тебе захочется.       — Набережная. Она очень красивая.       Пространство пошло рябью — теперь я уже знал это ощущение.       Мы оказались на набережной. Я замер: это была та самая. Из детства. Я не вспоминал о ней годами. Здесь когда-то ветром унесло мою панамку — мне было лет шесть. Вокруг была такая же пасмурная погода и безудержно завывающий ветер. Пляж был пуст — только мы и чайки.       Волны внизу сталкивались бесцельно, как мысли в моей голове. Чайки кричали резко и улетали — я провожал их взглядом почти с завистью.       Он потянул меня за собой к воде.       — Вода холодная, наверное.       — Тебя это вправду волнует? — он обернулся через плечо, руку так и не выпустил.       Когда мы оказались по пояс в воде, меня облило волной, волосы сразу же намокли и прилипли к лицу. Он засмеялся, сделал шаг назад — и вдруг поскользнулся, ушёл под воду с головой. Я расхохотался. Когда он вынырнул, то сразу же накинулся на меня, утаскивая в воду. Чертёнок.       Мы вынырнули. Его мокрые волосы облепили лицо, с кончика носа капало. Он улыбнулся — и я поймал себя на том, что улыбаюсь в ответ.       — Здесь и вправду красиво. Ты часто здесь бываешь?       — Нет, признаться честно, последний раз был здесь в четырнадцать, в своём родном городе, после я переехал в Йокогаму.       — В Йокогаму, говоришь… Там тоже красиво. Больше всего мне понравилось колесо обозрения.       Я хотел спросить, когда он был в Йокогаме, но передумал.       — Часто бываешь в парке аттракционов?       — Нет, был только два раза. Первый раз я случайно заблудился и пришёл туда. А второй раз я был там с Феденькой.       — Феденька? — я прищурился. — Ты русский?       — Украинец. А Федя русский, — он усмехнулся и вдруг посмотрел на меня иначе, остро. — Ты ведь знаешь Федю, Дазай?       — Только одного знаю.       — Мы говорим об одном и том же, — он склонил голову и в такой же манере прищурил глаза. — Если точнее, о Фёдоре Достоевском, верно?       — Да, верно… — я выжидающе посмотрел на него.       — Ты знаком с ним, — он произнёс это как данность. — Я и так знаю Фёдора — и что с того? — Он твой друг?       — Почему ты спраши— просто знакомый.       — Правда? — он посмотрел на меня выразительно и прыснул. — Ой, врёшь. Зачем? Я же вижу: ты боишься друзей.       Я замер. В одно мгновение его смех сменился серьёзностью — и он продолжил.       — Вы с Федей похожи, — он провёл мокрой рукой по лицу. — Но он прячется от чувств, а ты в них тонешь. Он разочаровался в людях, а ты всё ещё за них держишься. Он отпускает прошлое — ты его таскаешь за собой.       Я опустил голову. Перед глазами встало лицо, которое я запретил себе забывать.       — Одасаку... — вырвалось само.       — Ты поэтому боишься иметь друзей?       — Я как проклятие: всё, что мне дорого, рано или поздно пропадает. Я устал проверять эту закономерность.       Он положил руки мне на плечи — и только тогда я понял, каким напряжённым был до этого. Плечи опустились сами.       — Живи как хочешь. Без оглядки.       — Тогда Фёдор мой друг. И Чуя, — его пальцы чуть сжались на моих плечах — он улыбался.       — Пошли, думаю, мы можем ещё где-нибудь погулять, что думаешь?       Я поднял голову. Он был выше меня — раньше я этого не замечал.       — Парк аттракционов?       В его глазах что-то вспыхнуло — и погасло раньше, чем я успел понять, что это.       — Конечно, — всё вокруг опять стало размытым.       Мы очутились в самом центре, возле фонтана. Фонтан работал, но вокруг — ни души. Он отпустил мои плечи и отошёл назад.       — Колесо обозрения? — уже зная ответ, спросил я.       — Ага, — он весело подпрыгнул и, крутясь вокруг меня, начал напевать какую-то русскую песню. Он напевал что-то по-русски — я разобрал только что-то про молнию и человека, который пытался её поймать. Впрочем, с моим русским я мог и ошибиться.¹       Мы быстро добрались до колеса обозрения. И когда сели в кабинку, оно начало медленно двигаться.       — Смотри, смотри! — он ткнул пальцем в окно: мимо пролетел голубь. — Крылья для птиц созданы так же, как человек для счастья. Только человек ещё и для страдания создан — и в этом вся разница.²       Я не знал, что ответить. Он казался мне воплощением свободы — не той, о которой говорят, а той, которую дышат. Я уже встречал такого человека. Чуя — он тоже был таким: слишком живым для этого мира, слишком настоящим. Рядом с ними я всегда чувствовал себя... нарисованным.       Он пересел напротив, сложил руки на откидном столике и опёрся на них подбородком.       — Дазай, какой для тебя смысл жизни?       — Смысл? — я пожал плечами. — Никакого. Поэтому её так легко закончить — и так скучно продолжать.       Давно, ещё в пятнадцать, Мори спросил меня о том же — только иначе: почему я хочу умереть. Я не ответил ему. И сейчас ответа тоже не было.       Он выслушал — и ничего. Ни спора, ни сочувствия. Только сощурился и кивнул каким-то своим мыслям.       — Федя однажды сказал мне: «Нужно любить жизнь больше, чем смысл жизни»³, — он хмыкнул. — Умный человек. Жаль, меня это не спасло.       Он замолчал. Взгляд его прошёл сквозь меня и упёрся куда-то в стену кабинки.       — Если найдёшь смысл — не потеряй себя. А не найдёшь — просто живи. Это веселее, чем смерть, честное слово. Ты понимаешь, о чём я?       — Ты сам знаешь ответ, — я усмехнулся.       Он всегда так делал: спрашивал и сам же отвечал. Особенно когда мне нечего было сказать.       — О нет, мне так тяжело вообразить, каким же будет ответ.       Он скорчил удивлённую мину — настолько фальшивую, что я чуть не рассмеялся. Потом изобразил глубокую задумчивость. Я сдался.       — Я подумаю.       — Только много не навыдумывай.       После он протянул мне мизинец.       — Это ещё зачем?       — Пообещай мне, что попытаешься полюбить жизнь. — Он пододвинул руку ближе.       Я вытянул мизинец. Странно: я никогда никому этого не обещал. Даже себе.       Мы поднялись на самый верх. Теперь нам был виден весь парк, деревья и вдалеке высотки. Я посмотрел вниз — и похолодел. Весь парк, деревья, высотки вдалеке... И ни одного человека. Ни машины. Ничего живого.       — Здесь нет людей… — я озвучил свои мысли и посмотрел на него.       Он ещё некоторое время молча смотрел куда-то вдаль. Его, уже ставшая для меня привычной, улыбка исчезла, сейчас он выглядел опечаленно. Повернув ко мне голову, он слегка прикрыл глаза, но они также продолжали смотреть точно на меня.       — Здесь нет ничего живого, кроме тебя, — он улыбнулся — не весело, а как-то... мёртво. — Я думал, что свобода — это одиночество. Оказалось, одиночество — это просто одиночество.       Он поднялся.       — Знаешь, я ошибся. Ты не держишься за прошлое — ты его несёшь. Это разное.       — О чём ты говоришь? В смысле ничего живого? Почему ты так странно—       Он опять меня перебил.       — Не слушай клоуна, — он оскалился в улыбке. — А то спать не сможешь! Просыпайся. Тебя ждёт реальность.

***

      Я был пуст. Из меня выкачали всё. Я гулял, долго гулял. Я долго гулял. Хотел забыть этот сон — как забывал Одасаку, как забывал всё. Алкоголь не помог. Сон помнил. Парня этого помнил. Клоун. Сам придумал — сам мучаюсь.       И ноги привели меня к Фёдору. Я не помню, как пришёл к нему. И, боже, мне так стыдно. Я был пьян, просто до ужаса пьян. Помню, он встретил меня ещё заспанный. Я плакал. Много плакал. Говорил об Одасаку, о Мори, об отце, о тех ребятах, которые сломали мне нос. И о сне говорил — о парне с разными глазами, о колесе обозрения. Но о чём мы с ним говорили — нет. Этого я не рассказал.       Фёдор? Не помню. Кажется, он просто сидел рядом и молчал.       Наступило утро. Голова раскалывалась. Я лежал, боясь пошевелиться. Фёдора нет в комнате, я даже не знаю, где он. Было тихо — только ветер изредка поднимал занавески и прерывал тишину. У кровати стоял стакан с водой, рядом — таблетки. Фёдор. Спасибо.       Я выпил таблетки и обратно лёг на кровать, молча уставившись на потолок.       — Я вернусь через десять минут, — голос Фёдора, хриплый, знакомый.       После последовал приглушённый хлопок двери.       Он всё это время был здесь.       Через десять минут голова почти прошла. Я сидел на кровати, свесив ноги, и смотрел в пол. Шаги. Тихий скрип двери. Я сжал простыню.       Фёдор молча поставил разогретый суп и сел рядом. Он молчал, и я молчал.       — Извини, — тихо просипел я, а после, кашлянув, повторил: — Извини, что—       Он перебил. Опять. Тот тоже всё время меня перебивал. Не смей их сравнивать.       — Я тебя слышу. Я не сержусь. Поешь сначала, потом поговорим.       Я повернул к нему голову, а он в ответ на мой удивлённый взгляд спокойно посмотрел на меня.       На тумбе стоял суп. Запах я почувствовал только сейчас. Сев ближе к тумбе, я начал есть, иногда косясь на Фёдора, который задумчиво смотрел куда-то вперёд.       — Знаешь, я сильно испугался, когда ты пришёл в два ночи. Ты еле на ногах стоял, даже удивлён, как ты дошёл до сюда в таком состоянии, — он усмехнулся, а я подавился.       «Поговорим» — это значит, что говорить будет он. Я знал эту манеру.       — Дазай, ты взрослый человек и знаешь, что напиваться до такого состояния себе дороже.       Фёдор вздохнул, теперь я чувствовал и боковым зрением видел его взгляд, направленный на меня. Но я в упор избегал его, поэтому сразу же уткнулся в тарелку.       — Ты помнишь то, о чём ты мне рассказывал?       Самое отвратительное, что мы с ним похожи: я не могу ему соврать, как и он мне.       — Отчасти.       — Ты хотел мне это рассказать или ты был пьян?       Хотел ли я? Когда-нибудь — да. Просто признаться себе было труднее, чем ему.       — Хотел. Ты же мой друг, — на последних словах Фёдор, кажется, перестал дышать.       Мы молчали. Я уже перестал есть и отставил тарелку, но всё никак не решался посмотреть на Фёдора, как и он — я смотрел на стену напротив. Я успел пересчитать все цветочки и трещинки на обоях — Фёдор обустроил квартиру на свой манер. В моей голове было по-прежнему пусто. Но эта пустота, как раньше, не душила меня, она просто была.       — «Птица, рождённая в клетке, не замечает, что она невольница. Она умирает счастливой, так и не узнав, что была несвободна». — Фёдор говорил медленно, его голос был пустым. — Был у меня друг. Очень свободный — настолько, что мир стал для него клеткой. Свобода была его целью. А стала тюрьмой. Он сравнивал свободу с настоящей безграничностью, и для него это было целью жизни. И парадокс в том, что его суждения и сделали его запертым. Я понял его, но не смог остановить. И, знаешь, ты иногда напоминаешь мне его.       Под конец голос Фёдора стал тихим. Он сгорбился, будто бы тащил на себе неимоверный груз. Я повернул к нему голову. Фёдор никак не отреагировал на моё действие, хотя точно чувствовал мой взгляд на себе.       — И… я боюсь, Дазай.       Всем известно, что он такой же человек, как и они, но Фёдор никогда не показывал свои страхи и тем более не признавал их.       — Он посчитал смерть ключом к свободе. Ведь все ограничения в нашей голове.       — Я не сравниваю свободу с безграничностью.       — У него был смысл жизни — достичь свободы, а ты не имеешь смысла жизни. Но и он, и ты оба пытались умереть. Я не могу запретить тебе. Не могу каждый раз доставать тебя из ванны. Заставлять выплёвывать таблетки. Когда-нибудь я не успею. — Фёдор вздохнул и посмотрел на меня, он выглядел таким уставшим. — Просто можешь мне пообещать рассказывать, что творится у тебя в голове? Хотя бы что-то, я не прошу всё. Просто я не хотел бы узнавать это от тебя, когда ты пьян. Мне важно с тобой говорить, да ты и сам это знаешь.       Я просто молча протянул мизинец. Фёдор сначала удивлённо взглянул на меня, а после его удивление смешалось с горечью. Он криво улыбнулся и сам протянул мне мизинец.       — Я обещаю, что попробую рассказывать о том, что творится у меня в голове.       Я вздохнул, а после улыбнулся. Фёдор, нахмурившись, взглянул на меня, а я просто обнял его. И я, и он замерли. Я не ожидал собственного порыва, а он просто не любил прикосновения. После я всё же выдохнул и только сильнее прижал его, он ответно расслабился и сам обхватил меня руками.       — Федь, он мёртв сейчас, да?       Он кивнул мне куда-то в плечо.       — Как его звали?       Его плечи дрогнули. Он крепче сжал меня.       — Коля.       Внутри меня всё похолодело.       Коля. Тот клоун из моего сна, который просил меня проснуться. Я сглотнул ком в горле и только сильнее прижал Фёдора к себе.

***

      Над могилой склонялся вяз. Листва была густой, зелёной — недавно посадили. Могила выглядела новой — не больше года. Я наклонился к дате. Чуть больше года. Не ошибся.       С фотографии смотрел он. Те самые глаза — один голубой, другой жёлтый. Шрам через веко. На чёрно-белом снимке это выглядело иначе, но я узнал сразу.       Николай Васильевич Гоголь. Его имя вывели на трёх языках.       В голове всплывал он — тот, из сна. Живой. Смеющийся. А здесь — только фотография на камне.       Я так и не рассказал Фёдору, о чём мы говорили с Колей. Наверное, однажды расскажу.       Мой взгляд переместился с фотографии на эпитафию:       «Одиночество — изнанка свободы».⁴       Те самые слова. Не те — но о том же. О том, что он говорил мне там, на колесе.       Не только мне он снился.