huh, funny

Горе — уродливый, страшный зверь, которого невозможно приручить. Сколько не корми обещаниями, сколько не пои сказками о лучшей жизни, горе скалится и рычит, напоминая о себе. И самыми темными ночами и солнечными, радостными днями горе не дает позабыть о себе. Притаившись, горе ждет, чтобы выпрыгнуть и напасть на тебя в самый неожиданный момент. Не в праздник. И не в юбилей пропажи, и даже не в общий день рождения, а в миг, когда под руки попадается смятое письмо. Когда сосед произносит имя дочери, которое слишком созвучно. Когда приходит лето и зацветает вереск. Мы сидим на крыльце. Точнее, сижу я, на деревянных ступеньках, укрытых еще теплым с кровати пледом, который я обернула вокруг талии. Над тыквами и выкопанными грядками кружат мошки. Огород полнится лечебными травами и овощами, и навозный запах легко щекочет нос. Себастьян находит отвлечение, копаясь между корнями. Он стирает руки в кровь и за мозолями скрывается отчаянный крик о помощи. Но то, чего он желает, не вернуть даже самыми древними чарами и запретными ритуалами. Я молчу. Омниус — нет, но результат все равно один. Себастьян валится от усталости, никого не слушая, а я тихо шепчу целительное заклинание. Светлеет. Небо озаряется нежными розовыми красками, и океан, до того бушевавший, постепенно успокаивается. Прохладное лето обдувает коттедж морскими ветрами, и я чувствую соль между губами, стоит только улыбнуться. — Фордкрофт красивый, когда пустой, — замечает Себастьян, набивая табак в пергамент. Он не признает трубки; даже дорогие, из слоновой кости, набор которых мы подарили, когда узнали, что он курит. — Да ладно, — хмыкает Омниус. Палочка остается в кровати, и он растерянно шатается у входной двери. Я щелкаю пальцами и вытягиваю ладонь, чтобы он нашел меня. Но Омниус справляется и без меня, хотя все равно шепчет короткое спасибо. Недавно мы обнаружили, что древняя магия работает, как ретранслятор. Омниус видит мир через меня, стоит только разделить прикосновение. Правда, боль почти невыносимая каждый раз, когда это происходит, но хей, это же не Круцио. Я сжимаю челюсти, прогоняя навязчивое воспоминание. Себастьян стоит у поручня и курит, а я сижу, облокотившись о его колено. Омниус бродит между нами, держась то за мое плечо, стаскивая ткань ночной рубашки, чтобы коснуться голой кожи и посмотреть на рассвет моими глазами, то забирая сигарету у Себастьяна для короткой затяжки. — И как я выгляжу глазами Ди? — спрашивает Себ между затяжками. Он самовлюбленно зачесывает волосы и улыбается. Даже сонный, с отпечатками подушки, пересекающими щеки, юноша выглядит замечательно. — Не так плохо, как я ожидал, — посмеивается Омниус. — Но тебе повезло, что большую часть времени я слепой. — Эй! — Шучу. Я смотрю, как они переругиваются, и не произношу ни звук. Если это идиллия, то пусть она не заканчивается. Если так выглядеть отсутствие печали, то пускай. Омниус отпускает меня, возвращая ткань ночной рубахи на плечо, и подходит к Саллоу, чтобы затянуться. — Но Диана не может взглянуть на себя, — хмурит Себастьян пушистые брови. — Ты не видел, как она выглядит? — Лишь касался, — отдает Омниус окурок и брезгливо вытирает руки о пальто. Он ненавидит табачный запах. Но курит, когда курит Себастьян. — А «видел» только в отражение паршивого медного зеркала на кухне. Себастьян хватает ладони юноши еще до того, как он прячет руки в пальто. Омниус не пугается, даже не вздрагивает. Это доверие абсолютное. — Ди, ты можешь сделать так, чтобы он увидел тебя? Или это работает только с тобой? Я подаю голос первый раз за утро. — Я не пробовала, — зеваю я, потягиваясь. —Это волшебство подпитывается от любви. От… связи между людьми. — Я знаю его с десяти лет, а ты лишь год, так что если дело в любви, то сегодня день, когда Омниус Гаунт прозреет, — заявляет Себастьян. Он расцеловывает ладони Омни. — Ну же, попытайся! Я закрываю глаза. Я нахожу невидимые нити между душами и связываю тугими узелками. Я игнорирую черные реки боли, проистекающие из груди Саллоу. Себастьян скучает по Анн. Но прощение — не то, что приходит так легко. Вернется ли она? Он ждет, ждет каждый день и поэтому выходит курить с первыми рассветными лучами. Я думаю, ради этого мы переехали в Фордкрофт. Чтобы Себастьян всматривался в размытый туманами горизонт и надеялся. Чтобы я смотрела, как он страдает, и ощущала бессилие. Я открываю глаза до того, как соблазн забрать боль толкает меня на непростительное волшебство. — Ну? — я морщу нос, глядя в затянутые бельмами глаза Омни. Повисает молчание. Омниус Гаунт медленно моргает и резко, шумно выдыхает. На миг кажется, будто он вырвет ладонь из руки Саллоу и вернется в дом, но он остается стоять. И смотреть. Я улыбаюсь. Смущенно, ощущая, как румянец окрашивает лицо. — Она красавица, верно? Нам повезло, — подсказывает Себастьян. Он звучит неожиданно нежно и трепетно, без издевки. Будто бы понимает, что Омниус потерялся. — Я… Я… — он отворачивается, но не выдерживает, смотрит вновь, жадно, будто боится забыть. Так тянется вечность. Или мгновение. Но Омниус медленно собирается с мыслями и словами. Он улыбается и жестами просит меня подняться. Я знаю, что последует. Я подставляю рот под поцелуй; первый поцелуй, для которого Омниус не замирает, для которого он не ищет пальцами, где мои губы. Мы целуемся; одна его рука сжимает до того, что белеют костяшки, ладонь Саллоу, вторая — нежно убирает растрепанные пряди с моего лица. — Ой, — прерывает сладкий миг Себастьян. Он задирает голову, но кровь из носа все равно стекает на подбородок. Омниус разрывает прикосновение. — Это опасная магия, — вздыхает он. Я останавливаю кровь лечебными заклинаниями; двумя, потому что первое не срабатывает, а лишь жалит меня искрами. — Неважно, — отмахивается Себастьян. — Это того стоило. На крыльцо возвращается тишина. Себастьян курит, ища глазами тени, которые не вернутся. Омниус садится на ступени подле меня и откидывается, подставляя лицо под прохладный бриз. Я думаю о боли, которая топит коттедж. Она, как черный деготь, поглощает все, что видит на пути. Но раздается громкий щелчок. — Кто-то телепортировался, — произношу я очевидный факт. Океан боли, который бушует в груди Саллоу, замирает в ожидание. Он видит это. Я вижу это. Омниус слышит это. С туманной тропинки, хромая, сходит Анна Саллоу, и я ощущаю страх.