huh, funny

В ревности нет ничего привлекательного, и Себастьян знает про это. Но когда Оминис притягивает Ди к себе и целует в затылок, а она даже не отрывает взгляд от книги, которую читает, Себастьян чувствует злость. Потому что каждый раз, когда он касается девушки, она вздрагивает, и он видит, как глубоко под темными зрачками вспыхивает воспоминание о Круцио. Он умоляет о прощение уже годами, и Диана врет, когда говорит, что уже давно позабыла про это. «Мы были детьми; и я любила тебя до и люблю после». «Мы сделали это, чтобы выжить». «Я не смогла бы наложить Круциатус на тебя, так что это был единственный выход». «Не глупи, это было так давно». «Это не самое ужасное, что ты делал». «Я люблю тебя, Себастьян Саллоу». Но юноша отлично видит, как по-разному Диана ведет себя, чтобы она не говорила. Какими разными поцелуями она делится в ночи, даже под шелковыми простынями понимая, кто есть кто. — О чем ты задумался? — голос девушки возвращает в реальность. — Удиви меня, потому что когда ты настолько тихий, все обычно плохо заканчивается. Коттедж наполняет сладкий запах выпечки. Диана снимает передник и двумя взмахами волшебной палочки очищает ткань от муки. Она печет яблочные пироги. Себастьян засматривается; он впитывает каждый жест девушки, каждое движение, каждое выражение, все, что можно смотреть и увидеть, потому что это единственное, что Оминис не заберет. — О том, какой Оминис счастливчик, — и вот опять, язык поворачивается до того, как он собирается с мыслями. Яд ревности сочится, растекаясь между словами. — Я? — отрывается от книги друг. Палец замирает над вдавленными в пергамент точками. — С чего это? Диана упирает руки в боки и морщит брови. Она уже понимает, куда заведет разговор, и недовольно вздыхает. — Пожалуйста, не надо, — просит девушка. Себастьян чувствует, как теплая ладонь опускается на плечо. — Только не начинай. — Тебе прекрасно известно, о чем речь. Но хорошо. Простите, — он опускает поцелуй на запястье девушки. В ответ Диана улыбается, и одной улыбки достаточно, чтобы позабыть о ревности. Потому что улыбки — только его. … В ревности нет ничего привлекательного, и Оминис знает про это. Но когда юноша слышит, как шуршит платье Ди и как Себастьян сдавленно выдыхает, — он делает это каждый раз, будто видит тело девушки в первый и в последний раз, — он чувствует злость. Каждый раз, когда Диана просит затянуть корсет, каждый раз, когда Диана спрашивает, как выглядит, каждый раз, когда Диана переодевается, и каждый раз, когда он слышит, как она танцует, когда занимается зельями. Даже если Оминис исследовал каждый миллиметр девичей кожи губами и пальцами, он бы отдал многое, чтобы видеть. Чтобы тоже, как Себастьян, поправлять Ди пряди, выпавшие из прически, или застегивать крошечные жемчужные пуговки блузки, или читать книги. Он не понимает собственное везение, смотреть на лицо девушки собственными глазами, не держась за чужие ладони или не сжимая дерево палочки. Мозгами Оминис понимает, как это глупо. Он и Диана близки; настолько, что Себастьян ревнует тоже, — непонятно, только, почему, — бросается колкостями. — Простите, — вздыхает друг и конфликт, кажется, сходит на нет, но Оминис устает слушать одно и тоже. — Нет, мне неизвестно о чем речь, — монотонно тянет волшебник. — Милый, — голос девушки наполняет мольба. Оминис слышит, как Диана делает шаг, и поворачивается на звук. Чтобы не напугать, — будто бы он, дурак, не ждет и на жаждет её прикосновения каждый миг, — она сначала опускает осторожное прикосновение на запястье, а уже после, когда он кивает, нежно обрамляет его лицо ладонями. Он чувствует её дыхание на своей щеке. — Умоляю, — Оминис прекрасно понимает, о чем Диана просит. И до того, как ответить, юноша слышит, как Себастьян переворачивает стул и как хлопает входная дверь. — Себастьян Саллоу! Мерлин тебя побери! Себастьян, вернись! — и на лице холодом горят ожоги прикосновений, где были руки Дианы, когда девушка выбегает следом. — Придурок! Возможность видеть — и дар, и проклятие. … Но спят они все равно втроем; и так продолжается с времен еще до того, как стали любовниками. Еще когда были детьми. — Прости, — произносит Себастьян. Но Диана уже спит. Он целует её в висок и опускается на подушки, надеясь завтра загладить вину. — Ты идиот, — доносится шепотом Оминиса. Он спит на самом краю кровати. Диана посередине, а Себастьян — у стенки. — Она любит тебя. Любила и любит. — Да, я знаю, и не смей напоминать мне о Кру… Удивительно прицельно для того, кто не видит, Оминис ударяет Себастьяна по ноге, даже каким-то чудом не задевая девушку. — Я не о твоем грехе, Себастьян. Посмотри на неё — ты это можешь, даже если тупой настолько, что слепее меня, — Оминис привстает на локтях, и Себастьян встречается глазами с двумя молочными бельмами. — Она никогда не прижимается ко мне во сне. Никогда не обнимает. Она тянется к тебе. Когда Диана Визерс не помнит, какой ты ограниченный эгоистичный балбес, она любит тебя больше, чем меня. Повисает молчание. — Мне повезло, что однажды ты крупно оплошал и в её сердце появилось крошечное место для меня, — отворачивается Оминис. — Благо, у неё хорошая память, — горько усмехается Себастьян. — И она хорошо помнит о Круцио. Даже во сне, девушка дергается от одного лишь слова. Остаток ночи проводит, не шевелясь, но и не засыпая. Голова Дианы Визерс лежит на его груди. Если бы он мог, он отмотал бы время.