Июньская ночь

      Летом времени мало — тренировки и экспедиции, прием новобранцев и реставрация старых форпостов и штабов занимают весь день. Бумажная работа остается на ночь. А ночи в июне светлые, воздух душный, влажный и густой. Дышать тяжко, не то что работать.       В кабинете Ирвина Смита свечи отбрасывают пляшущие тени. Огромный стол почти полностью завален письмами, отчетами, закрывающими докладами, изысканиями и прочей документацией. Желтый пергамент уже мозолит глаза, пыль и въедливые чернила надоели уже до чертиков. Хотя, для Ирвина это уже привычно. Также привычно, как и Леви, стоящий у раскрытого настежь окна. Леви часто бывает ночами в этом кабинете, но работать с бумагой отказывается. Вот и сейчас, он читает старенькую приключенческую повесть с романтическим мотивом. Леви чуть хмурится, сосредоточенно водит кончиком пальца по буквам. Он плохо читает, медленно. Говорит, что поздно учился грамоте. Ирвин уже лишнюю минуту пялится. Леви слегка ссутуленый, упирается бедром в стену и все пытается прочесть длинную строчку. Такой расслабленный и спокойный. Навевает ностальгические воспоминания.       В тот раз Леви впервые появился в его кабинете. Молодой парень, почти подросток. И уже со смертным приговором. На нем была замызганная серая рубашка на несколько размеров больше положенного и прохудившиеся башмаки. Он не говорил толком, больше рычал и шипел. Комната была явно слишком большой для него. Он был похож на озлобленного дикого зверя, будто загнанный в ловушку. И смотрел он исподлобья, яростно, со злобой. И весь напряженный был, как пружинка, того гляди взорвется. Уже тогда в глаза бросался потенциал воина, охотника. Каждая его черта, каждая особенность предвещала появление одного из величайших убийц титанов. Только от хитрого прищура серых глаз было некомфортно.       Нужно продолжать работать, хотя сил уже не хватает. Стул неудобный, резная спинка впивается в больную поясницу. И душно, воздух вязкий, совсем неподвижный. Ирвин чуть качает головой и все пытается вычитать требования Министра по Обеспечению. Витиеватые рукописные буквы уже плывут перед глазами и никак не складываются в слова.       — Заканчивай, — Леви подходит со спины и легко касается плеча Ирвина.       — Надо запрос на УПМ написать. В двух экземплярах, с пояснениями и подписями капитанов.       — Завтра успеешь.       Леви цепляется за широкое плечо и тянет Ирвина к себе. Тот не сопротивляется, слегка разворачивается и утыкается лбом в острый бок. У Леви рубашка жесткая, накрахмаленная, идеально белая. Почему-то мелькают навязчивые мысли о сжигании всех чертовых бумаг в пламени восковых свечей. Ирвин водит ладонью по животу, спрятанному под тканью, и смотрит в серые глаза. Взгляд у Леви открытый, уставший, почти апатичный. В уголках глаз прорезываются жесткие морщинки. С Леви очень хорошо.       — Пойдем. — Шепчет он, растирая онемевшее плечо. — К черту бумаги.       — К черту.       С Леви порой было сложно. Очень. Леви был яростным и вспыльчивым, он любил угрожать, он постоянно дрался. Он получал наказания, лишался премий. Леви спорил и скандалил до сорванного голоса, до злого хрипа. Спорил со всеми, включая вышестоящих по званию. Включая самого Ирвина, конечно же. Он продолжал так себя вести, даже когда получил военную форму с крыльями на спине. Даже когда признал силу и власть капитана Смита. Даже когда отдал свое сердце Ирвину. А потом как будто успокоился, только еще больше замкнулся в себе и огрызался еще больше. Будто бы что-то в нем сломалось. Но и это он смог пережить.       В спальне чуть прохладнее, легкие шторы подлетают от нежного ветра. Леви идет впереди, по пути расстегивая и снимая с себя ремни и крепления. Он всегда их перетягивает по протоколу — туго, на случай экстренной ситуации. Как всегда, до ужаса правильный, прямой и исполнительный. Леви снимает накрахмаленную рубашку, обнажая острые углы лопаток.       Ирвин подходит ближе, губами прижимается к спине, пальцами обводит красные следы от ремней — отличительный знак всех служащих в армии. Кожа у Леви сухая, шелушащаяся, он слишком часто использует щелочное мыло. Ирвин дышит глубоко, целует шею, прямо по линии роста волос. Губы скользят по гладкой щеке и дыхание разбивается об острые скулы.       Леви всегда был худым, у него ребра сквозь рубашку было видно. Леви всегда был сухим. Под белой кожей и мышц толком не было, сплошные жилы. Но щеки у него были мягкими, почти детскими. Однажды, во время очередного скандала, Ирвин не сдержался. Он всей пятерней схватил за подбородок раскрасневшегося от гнева Леви и развернул его лицо к себе. Хотел что-то внушить, прочесть очередную лекцию о морали. Но неожиданно пальцы скользнули вверх, мягкие щеки смялись под жесткими подушечками. Леви отшатнулся, испугавшись. А Ирвин извинился и вышел из комнаты. Тогда впервые Ирвин нарушил субординацию.       Леви резко разворачивается и целует по линии челюсти, упирается лбом в подбородок Ирвина и прижимается к нему всем телом, чуть ли не мурлычет. Пальцы бегают по широкой груди, расстегивают пряжки.       — Все ремни раздолбаны, висят. — Ворчит Леви, утыкаясь губами в жесткие мышцы шеи. — Все про дисциплину говоришь, а сам…       Ирвин тихо усмехается и обнимает его, притягивает еще ближе.       Целоваться Леви не любил, потому что "слюняво и грязно". Его тонкие губы корчились в гримасе даже при разговоре о поцелуях. Но зато он охотно подставлял шею под губы Ирвина, хватал его за волосы на затылке и прижимался к горячему телу. Леви блаженно улыбался и дышал часто-часто, когда Ирвин вжимал его в стену и грубо тискал плоскую задницу. Леви сам лез обниматься, отчаянно цеплялся пальцами за армейский китель и прятал зардевшееся лицо. Ирвин тогда решил, что он счастлив. Что он выиграл лотерею. Ирвину дышать становилось легче с Леви, даже просто сидеть с ним рядом, разговаривать ни о чем и изредка касаться друг друга ладонями. А поцелуи это ерунда, и вообще они переоценены романтиками из старых книг. Без них вполне можно жить.       Леви целует Ирвина, глубоко и долго, так что тонкий язык скользит по небу, так что воздуха не хватает. Леви кусает чужие губы, тянется и шипит от желания. Его руки скользят по обнаженной груди, запутываются в жестких волосах, обходят пупок и останавливаются на бедрах. В комнате становится жарко, пот собирается крупными каплями над бровями. Ирвин выдыхает через раз, у него пальцы дрожат и не слушаются. Он стаскивает с себя высокие сапоги, ноги занемели от жесткой кожи, затем позволяет себе глянуть на узкие стопы Леви. Тот усмехается, целует в уголок рта и шепчет:       — Я все приготовил.       Они освобождаются от оставшейся одежды. Спотыкаясь, идут ближе к кровати, где выложены льняные полотенца и горшочек густого масла.       Ирвин разворачивает Леви спиной к себе, смазано целует за ухом. Рука накрывает пах, вставший член упирается в ладонь. Ирвин мягко давит на поясницу.       — Хочу так. — говорит он.       И Леви соглашается, молча наклоняется вниз, упираясь локтями в матрас. Никакого сопротивления.       Их первый раз был… странным. Леви явно было неудобно. Он краснел от стыда и гнева, не позволял снять с себя одежду. Все медлил.       — Если ты не хочешь... — Начал Ирвин.       — Хочу. — Отрезал Леви, пряча взгляд. — Просто... Просто, позволь мне. Подожди, ладно?       Ирвин лежал на спине, абсолютно нагой. Ему было несколько неловко быть настолько открытым. Леви сидел на его бедрах, пялился куда-то в сторону, кончики его ушей были красными. Он был в рубашке, натянутой чуть ли не по самые колени. Рубашка была слишком грубой для обнаженной кожи Ирвина. Леви отказался снимать ее. Он не знал куда деть руки, странно ерзал, задницей задевая вставший член Ирвина. Он губы поджимал, был очень недовольным. А Ирвин не двигался, знал, что от любого прикосновения Леви замрет, а то и вовсе сбежит. Леви представлял собой комок яростного бунта. Ничего, Ирвин может потерпеть. Их первый раз должен быть правильным, даже если и не идеальным.       — Все хорошо. — Прохрипел Ирвин. — Я понимаю.       — Спасибо. — Прошептал Леви и расслабился.       Ирвин раздвигает ягодицы, языком собирает с кожи мелкие капельки пота. Волосы у Леви редкие и тонкие, в темноте не видно. А грудь и вовсе гладкая, словно выточенная из камня. Ирвин растирает масло между пальцами, оно растительное, без запаха. Он так и не выяснил, где капитан его достает. Леви шумно выдыхает, когда кончик пальца проскальзывает сквозь тугое кольцо мышц. Леви не любит издавать звуков. Ирвин, наоборот, любит слышать партнера. Такое дыхание их компромисс. Один из многих. Ирвин добавляет второй палец. Внутри Леви горячо и узко, под подушечками бьются живые артерии. Второй рукой Ирвин обхватывает чужой член, оглаживая переплетения вен. Сердце бьется громко и отчаянно. Леви нетерпится, он ерзает, упирается мокрым лбом в простынь. А Ирвин добавляет третий палец, растягивает медленно, размазывая масло по стенкам. Но у самого уже яйца ноют от желания, а член сочится смазкой. Он давит подушечками пальцев куда-то в проекцию лонного сочленения и Леви вздрагивает всем телом. Ему нравится.       Ирвин обтирает руки полотенцем и прижимается ближе. Тело к телу. Ирвин расставляет ноги шире, слегка сгибает колени, чтобы было удобнее, и, направляя себя свободной рукой, наконец-то толкается внутрь. Волна жара расплывается от паха, ползет по животу и бьет в голову. Мысли исчезают. Спустя несколько ударов сердца, Ирвин хватает Леви за бедро, царапая ногтями, и входит до конца. А Леви в ответ прогибается, кусает собственные губы и толкается в широкую ладонь. Они дышат медленно, редко. Им хорошо. Ритм выходит рванный, сил не хватает на активные движения. В голове белый шум.       — Черт-черт... — шепчет Леви. Он дышит через раз, будто кислорода критически мало, жмурит глаза, комкает пальцами простынь и изливается Ирвину в руку. Леви расслабленно оседает на матрас, смотрит из-за плеча. Лицо мокрое, пряди волос прилипли ко лбу, глаза так блестят. И Ирвину хватает. Ирвин резко толкается, наклоняется ниже и прихватывает зубами бледную кожу на загривке. Ирвин выскальзывает из горячей задницы и, обессилев, падает на кровать. Хочется спать. Леви морщится, скатывается с кровати, обтирает руки полотенцем, прячет масло и уже хочет уйти. Ирвин хватает его за тонкое плечо и тянет на себя. Никакого сопротивления. Он обнимает сухое тело, нагло закидывает на него ногу и тыкается носом меж лопаток.       — Не уходи.       — Надо убраться. — Отвечает Леви. Секс Леви тоже не любил. "Грязно". После секса обязательно нужно смыть пот и масло с уставшего тела, поменять постель, застирать полотенца и совершить кучу других дурацких действий. Но это ничего, с такими компульсиями можно жить. Ирвин привык. Просто сейчас не нужно, времени итак мало. Сейчас важно другое.       — Завтра... Успеешь. — Ворчит Ирвин и крепче прижимает Леви к груди. — К черту уборку.       — К черту.