Сказки под ивами

— Я не могу пойти. В прямом смысле, Санеми. — Не можешь идти — ползи, — прорычал Шинадзугава и угрожающе навис над Ренгоку. — Или за патлы потащу. Кеджуро машинально коснулся макушки. Что ж, Санеми прав: никак иначе, как «патлами» волосы теперь не назвать — длинные, неровные, хорошо, что хотя бы чистые — спасибо Сенджуро. — Не могу. — Называй вещи своими именами, — на виске Санеми опасно запульсировала жилка. — Не хочешь. Кеджуро прикрыл левый глаз — единственный, что остался — и отвернулся. Отгородился. Шинадзугава вновь попал в цель: Ренгоку действительно не хотел. Не хотел одеваться — в больничной пижаме, оказывается, очень комфортно. Не хотел причесываться — кто его здесь увидит. Не хотел выбираться на улицу — его там не ждет ничего приятного. Не хотел есть, спать… И жить тоже — не хотел. Но в этом он никогда не признается — слишком стыдно. Шинадзугава говорил что-то еще: как обычно громко, не стесняясь в выражениях, но Ренгоку не слушал — и так знал, о чем идет речь, точнее, о ком. После битвы Гию Томиока провел месяц в соседней палате: первые две недели без сознания, третью — едва слышно постанывая от боли, четвертую — за тихими беседами и попытками научиться справляться одной рукой. Кеджуро знал — Шинадзугаве стоило немалых усилий ставить в пример Томиоку, и по-своему ценил за попытку, вот только все впустую. Сравнивать Ренгоку и Томиоку бессмысленно, и не потому, что Гию потерял только руку, а Ренгоку — и руку, и ногу, и глаз. Кеджуро прекрасно помнил день, когда Томиока покидал госпиталь: товарищ шел медленно — ослабшие ноги то и дело подкашивались, но оставшаяся рука крепко сжимала пальцы Юки Хаяси. Гию потерял многое, но не главное. У Ренгоку не осталось ничего. Сенджуро навещал брата каждый день: приносил домашнюю еду, что-то рассказывал, а потом уговаривал выйти на свежий воздух — безрезультатно. Шинджуро исправно приходил раз в пару недель — неловко присаживался на край постели, морщился, как от зубной боли и молчал, упорно избегая прямого взгляда. А спустя пятнадцать мучительно долгих минут покидал. Кеджуро его не винил: видеть вместо своего ребенка жалкую пародию на человека, позорное подобие воина — отвратительно. И, боги свидетели, Кеджуро было стыдно. Лучше бы он умер. Как Мицури. Как Шинобу. Как Гемей. О нем бы вспоминали, как о Столпе — погибшем, но не павшем. И уж точно на него бы не смотрели так — с жалостью. — Черта с два ты огорчишь Ран, наставник хренов. Ты отсюда вылезешь, — бросил Шинадзугава. — Либо сам, либо с моей помощью. Выбирай. Времени у тебя до церемонии. Ренгоку не обернулся: ни словам, ни громко хлопнувшей двери, ни ругани из коридора. Санеми снова кричал — на этот раз на кого-то из медиков. — Выбор… — прошептал Кеджуро в пустоту и открыл глаз: за окном на фоне вечернего неба нежно трепетали лепестки. Оказывается, уже успела расцвести сакура. — Нет никакого выбора. — Мне кажется, ваш товарищ ошибается, Ренгоку-сан. За спиной раздалось деликатное покашливание. Кеджуро невольно обернулся — этот голос он слышал впервые, и любопытство победило апатию. На него смотрела незнакомая молодая женщина в черном кимоно. Длинные светлые волосы были собраны в небрежный высокий пучок. Смотрела она странно: сиреневые глаза едва светились в сумраке одинокой палаты, и в них не было ни привычного, набившего оскомину сочувствия, ни липкого, до омерзения приторного восторга, — только спокойное равнодушие. — Кто вы? — присущие наследнику легендарного клана манеры Ренгоку потерял вместе с конечностями. — Очевидно, последняя надежда, — выражение лица осталось стерильно ровным. — Госпожи Канзаки и господина Шинадзугавы. Жаль будет их огорчать. Ренгоку невольно нахмурился: в сравнении с ней Шинджуро начинал казаться сердечным и заботливым родителем. — Огорчать? — Человека нельзя излечить против воли, — она пожала плечами и налила стакан воды, не ему — себе. — И, если воли нет, тоже нельзя. Так что не переживайте, Ренгоку-сан. Я навещу вас завтра еще раз, исключительно для вида, и сразу уеду — меня ждут настоящая работа и люди, которые стремятся получить помощь. Кеджуро неотрывно смотрел за плавными, едва ли не ленивыми движениями и пытался осмыслить ситуацию. Выходило вот что: Шинадзугава и Канзаки отчаялись настолько, что пригласили в госпиталь постороннего врача в надежде, что тот найдет выход из тупиковой, по их мнению, ситуации. Это скверно. Выходило вот как: приглашенному медику хватило одного взгляда, чтобы понять — выхода нет. Это славно. Если верить незнакомке, пациента следует оставить в покое. Санеми и Аой отказывались слушать Кеджуро, но от слов врача отмахнуться уже не получится. Это очень славно. Так что Ренгоку, сам себе удивляясь, дернул губами в подобии улыбки и ответил совершенно искренне: — Спасибо… Но незнакомку это совершенно не впечатлило: она чуть насмешливо приподняла бровь, бросила «не за что», допила воду и покинула палату, ни разу не обернувшись. — Вот бы это все… и правда кончилось, — доверительно обратился к пустоте Кеджуро и подумал, что, возможно впервые за эти невыносимо утомительные полгода случилось что-то… хорошее. Утром она неслышно вошла в его палату, ограничившись кивком вместо приветствия, села на стул, молча открыла книгу с незнакомыми иностранными словами на обложке, и углубилась в чтение. Ночью, цепляясь за несуществующую, но кричащую от боли руку, Кеджуро как обычно пытался отвлечься мыслями. И вышло так, что многие из них были о ней. Переворачивая мокрую от пота подушку, Ренгоку представлял, как она будет сидеть на краю его постели, задавать вопросы, выражать скорбное сочувствие и повторять, что его жизнь не кончена и еще чего-то стоит. Он слышал это столько раз, что придумал и выучил наизусть безупречные ответы на каждое хлипкое утверждение. И он представлял, как будет парировать каждую заезженную фразу, отбивать каждый притворно-понимающий взгляд, как будет смотреть на сначала растерянное, а после — разбитое досадой лицо. Но утром его ожидания рухнули: она просто читала, изредка пряча зевок за узкой светлой ладонью. Ренгоку покосился на часы: с ее появления прошло пятьдесят совершенно безмолвных минут. — Это какая-то уловка? — не выдержал он на шестидесятой: неизвестность раздражала сильнее тишины. — Нет, — рассеянно бросила она, не отрываясь от чтения. — Некрасиво вышло: заплатили вперед. Но лечить тут нечего, а возвращать деньги я не хочу, уже придумала, на что потрачу. Так что… Как я и говорила вчера — сижу тут для вида. Через полчаса зайду к госпоже Канзаки, распишусь в своем бессилии и сяду на послеобеденный поезд. Могла бы уехать раньше, но уж очень вкусно здесь кормят. — Вот как… — Ренгоку тут же расслабился: незнакомка не лгала, заявив, что не планирует начинать лечение. — Это… хорошо. — Будет еще лучше, если вы мне подыграете и потом в красках распишете госпоже Канзаки и господину Санеми, как упорно я предлагала вам сеансы терапии, пыталась воззвать к вашему разуму, убеждала вернуться к жизни и все в таком духе. Как думаете, справитесь? — со стороны звучало смешно, но она не улыбалась, говорила совершенно серьезно. — А вы точно врач? — Кеджуро не выдержал и, кажется, усмехнулся: уж слишком комичной выходила ситуация. — По правде, нет, — не задумываясь, отозвалась она и перевернула страницу. — Женщина не имеет права учиться в Токийском императорском. Студентом может стать только выпускник мужской школы, что, на мой взгляд, крайне несправедливо. Но мой профессор, уж не знаю, как, выбил мне допуск слушателя. В благодарность я перевожу для него научную литературу, проверяю лекции… и беру сомнительную работу. — Сомнительная работа — это я? — Ренгоку поудобнее устроился на подушках. Слушать о том, как живут люди, не связанные с демонами, оказалось на удивление интересно. И дико, если на чистоту: Шинобу Кочо была невероятно умным и талантливым ученым, он и подумать не мог, что там, в параллельном мире, ее могли не пустить на лекцию или в лабораторию. — Верно, — кивнула помощница профессора. — Психиатрия — новая, прогрессивная и крайне сложная наука, экспертов вроде моего наставника единицы. Но господин Шинадзугава был крайне убедителен. Поэтому мы нашли компромисс. В эту самую минуту Ренгоку с ужасом осознал, что его втянули в беседу. С кем-нибудь другим он бы поступил, как обычно: апатично отвернулся и не проронил ни слова. Вот только… было чертовски, чертовски интересно. Грозить ученым расправой Санеми не стал бы, оставался только один вариант. — И сколько же я стою? — потратив добрую минуту на внутреннюю борьбу, максимально равнодушно спросил он. Было бы очень кстати иметь обе руки, чтобы сложить их на груди. Но и здесь не повезло. — Как прекрасный особняк в хорошем районе, — слова прозвучали как шутка, но она не смеялась. Ренгоку стало до ужаса стыдно. Сумасшедший Шинадзугава готов добиться внимания научного светила, выложить целое состояние… ради него — не стоящего и сена. — О чем думаете? — она так и не отложила книгу: взгляд продолжал скользить по строкам, пальцы едва слышно постукивали по деревянному подлокотнику. — Я этого не стою… Ответ сорвался с губ быстрее, чем он успел их закрыть. Еще одна непозволительная промашка. И тут она подняла взгляд. Светлая сирень скользнула по его нелепой фигуре, но без жалости, а остро, оценивающее, испытующе. — Думаете, не стоите особняка? — спросила она и чуть прищурилась. — Я вас умоляю. Особняки переоценены: сквозняки, пыль, соседи вечно сплетничают. Ошарашенный, Кеджуро моргнул. Тиски вины не исчезли, но дышать стало определенно легче. — К тому же, вряд ли господин Шинадзугава думал о кирпичах, когда платил, Он покупал, скорее, надежду, что не потеряет… еще одного друга. Веру, что может хоть как-то повлиять на ситуацию. Для некоторых важно знать, что они сделали все возможное. Шинадзугава-сан, очевидно, из таких людей. Сердце болезненно дрогнуло. Сглотнув, Ренгоку отвернулся к окну: сакура продолжала насмешливо цвести. — А если я… не смогу жить так, чтобы он не пожалел? — он уже проиграл, позволив себе этот разговор. Хуже уже не будет — хуже уже некуда. — Этого, боюсь, не знает никто. Но факт остается фактом: для кого-то вы… бесценны. Вне зависимости от того, что думаете на этот счет. И она снова раскрыла книгу, тут же возвращаясь к чтению. Словно он ничего не спрашивал, словно она не отвечала. Словно только что не видела, как он потрошит себя без ножа. Вот так просто — снова читать. Вот так просто: «для кого-то вы ценны». В груди стало чертовски тесно, как если бы вся цветущая сакура решила разом сбросить лепестки — ему внутрь: под ребра, в легкие и горло, заполнить до краев… Ужасная, безжалостная, такая по-весеннему живая, такая реальная — только руку протяни… — Думаю, достаточно, — профессорская ученица сверилась с карманными часами и поднялась. — До свидания, Ренгоку-сан. Если однажды вы захотите вернуться к жизни, найдите меня, и я постараюсь помочь. Кеджуро поджал губы и медленно кивнул: отвечать ей было опасно — второй раз в эту ловушку он не попадется. Понятливо улыбнувшись, она слегка поклонилась и покинула его палату — теперь уже навсегда. После обеда, как обычно, зашел Сенджуро. От него Кеджуро узнал, что Томиока решился на безумство и отправился к господину Хаяси — просить руки его дочери. — Это так здорово, да? — Сенджуро быстро расставлял на подносе еду и радостно улыбался. Кеджуро вновь отвернулся к окну. Брат рассказывал что-то еще, но он уже не слушал: прикасаться к чужому счастью, пусть и только издалека, казалось слишком неправильным. Да и мог ли он дотянуться одной-единственной калечной рукой? И рассказать об этом тоже — не мог. Сенджуро ушел через полчаса, и Кеджуро вернулся к единственному доступному занятию — созерцанию: сначала ясного голубого, а после — залитого закатными красками неба — Ваш товарищ страшный человек! Она аккуратно поставила дорожную сумку на пороге и приблизилась к постели. — Вы должны были уехать еще днем, — нахмурился Ренгоку: все это напоминало хитрую игру, и участвовать в ней хотелось меньше всего. — Именно! — фыркнула она. — Но Санеми-сан задавал столько вопросов, что я, представьте себе, опоздала на поезд. Придется возвращаться ночным. Терпеть не могу ночные поезда. Ренгоку мысленно с ней согласился, вспоминая Бесконечный поезд и демона, повелевающего снами. Не самая сложная, но точно одна из самых неприятных миссий, что ему попадались. Взгляд неосознанно скользнул вниз — от недовольного лица к узким плечам, сложенным на груди рукам… Профессорская помощница действительно собиралась в дорогу: вместо темного кимоно на ней был один из тех современных женских костюмов — европейская блузка, пиджак и узкая юбка. На ногах наверняка можно было заметить кожаные закрытые туфли, но так откровенно исследовать женщину было слишком странно. Вместо этого Ренгоку предпочел получше рассмотреть книгу — ту же самую, что она читала утром. — Что это? — Кеджуро кивнул на обложку. — Я не понимаю этого языка. — Это немецкий, — она повертела корешок в пальцах. — Прекрасный язык, тут почти никто его не понимает. И каждый думает, что я невероятно умна, хотя… — На тонких губах заиграла хитрая улыбка: — Раз уж мы с вами в каком-то смысле заговорщики, открою секрет — это просто сказки. Кеджуро представил упоительную в своей абсурдности картину: ученица профессора листает страницы на незнакомом языке с самым серьезным видом, а на деле веселится, читая детские истории. — Хорошо, что я не доверил вам свое лечение, — покачал головой Ренгоку, пряча улыбку. — О да, вам невероятно повезло, — ничуть не смутившись, согласилась она. — Как и мне, впрочем. Вы избавили меня от необходимости штудировать научную литературу и подарили пару дней отдыха. — И что за сказку вы читаете сейчас?.. — кажется, он вновь упустил момент и потерял контроль, поддавшись интересу. — Ренгоку-сан… — она посмотрела мягко и вновь улыбнулась, но на этот раз доверительно и немного печально: — Простите, но я не могу опоздать и на этот поезд. Я просто зашла попрощаться. — Вот как… — пробормотал Кеджуро, чувствуя необъяснимую досаду. — Не извиняйтесь, это следует делать мне. Хорошей вам дороги. — Спасибо. Коротко поклонившись, она развернулась и быстро зашагала к двери: подхватить дорожную сумку, поправить пиджак… и исчезнуть. Теперь уже точно навсегда. — Могу я… попросить у вас эту книгу? Он не смог бы прочесть и строчки. Но было страшно интересно узнать — не сейчас, когда-нибудь потом — какие сказки рассказывали там, на другом конце земли: что за чудовища пугали тех людей, что за герои их спасали. А еще страшно хотелось оставить что-то на память об этой странной женщине. Так сильно, что слова сорвались быстрее, чем Кеджуро не успел их поймать. — Книги для тех, кто тянется к миру, Ренгоку-сан, — замерев в проеме, тихо ответила она. — А вы четко дали понять, что мир вам совершенно безразличен. — Пять… Собственный голос звучал резко и хрипло. Ренгоку его не узнавал, как и себя самого. — Пять этих… сеансов, — Кеджуро все еще не понимал, что и зачем говорит. Но продолжал: из гордости, упрямства и чего-то еще, чему не мог дать название. — И вы подарите мне эту книгу. Она обернулась через плечо. Ренгоку думал, что увидит в сиреневых глазах ликование — все-таки она победила; или досаду — оставаться здесь ей, кажется, совсем не хотелось. Но увидел только спокойное согласие и легкую усталость. — В таком случае, до завтра, — едва заметно кивнула она. — А… Как вас зовут? — внезапно Кеджуро с ужасом осознал, что одичал в больничных стенах настолько, что до сих пор не спросил имени единственного человека, разговоры с которым не утомляли. — Кацуки, — она подхватила свою дорожную сумку и шагнула за порог. — Кацуки Акихиме. Доброй ночи, Ренгоку-сан. Ренгоку не знал, как долго смотрел ей вслед. Но этим вечером закрывать глаза отчего-то было не так страшно, а завтрашний день уже не казался невыносимым. О своем порыве он пожалел уже наутро. Ночь прошла совершенно бестолково: он просто ворочался без сна, мысленно перебирал все возможные варианты так называемой «терапии» и ближе к рассвету пришел к неутешительному выводу. Кацуки ведь упоминала, что планировала убеждать его вернуться к жизни. И так пять раз… — Назвать это утро добрым, полагаю, будет неуместно? Акихиме стояла в дверях, держа в руках поднос с завтраком и смотрела так же, как и вчера — с каким-то странным пониманием. — Я неважно спала, извините. — зевнув, она поставила поднос поверх одеяла и уже во второй раз села на стул у окна. — Хорошо, что здесь есть кофе. — А мне дают только чай… — нахмурился Ренгоку. — Госпожа Канзаки считает, что кофеин вреден для вашего состояния. — поморщилась Кацуки, но неожиданно хитро прищурилась. — Но раз уж вы… Не договорив, Акихиме поднялась и стремительно вышла из палаты. Окончательно растерянный Кеджуро только потер переносицу, вздохнул и принялся за еду, в который раз жалея, что согласился на эту, теперь уже точно сомнительную авантюру. — Прошу. Перед ним стояла полная чашка крепкого ароматного кофе. — Как вам удалось? — Я же теперь ваш врач, — пожала плечами Акихиме. — Мне лучше знать, что вам нужно. — Неужели? — усмехнулся Ренгоку, делая осторожный глоток. На вкус было еще лучше, чем на запах. — Ренгоку-сан… — Кацуки мигом посерьезнела. Судя по всему, случившееся казалось ей чем-то значимым. — А, впрочем… — Немного подумав, она вновь легко улыбнулась. — Это неважно. Наслаждайтесь завтраком. И впервые за очень долгое время он действительно наслаждался: вкусным кофе, свежим рисом, ярким солнцем и тишиной. Ровно до тех пор, пока Акихиме не проговорила: — Карлик Нос. — Что? — Кеджуро едва не подавился рисом. — Карлик Нос, — невозмутимо повторила она и раскрыла свою книжку. — Сегодня мы читаем. — Это и есть… терапия? — недоверчиво покосился Ренгоку: все это было слишком странно. — Это просто сказка, — Кацуки только изогнула тонкую бровь. — Но если хотите, можем поговорить о дне, когда вы потеряли конечности и глаз, о том, что вы тогда чувствовали… — Сказка в самый раз, — поспешно закивал Кеджуро. — Я слушаю, читайте, пожалуйста. — Замечательно. И Акихиме начала читать странную европейскую сказку про необычного человека. Ренгоку не страдал от предрассудков, но почему-то считал, что родные истории наверняка выигрывают у заморских хотя бы потому, что демоны в них — реальны, а за каждым подвигом скрывается настоящий человек и истинный смысл. Но Акихиме читала про ребенка, потерявшего все — тело, семью и надежду. Акихиме читала про мальчика, ставшего заложником обстоятельств, но не опустившего руки. Акихиме читала про прекрасную дружбу, настоящую доброту и самопожертвование. Акихиме читала и читала, а Ренгоку радовался, что отросшие волосы отлично прячут лицо. — На сегодня все, — тихо сказала она и закрыла книжку. — До завтра, Ренгоку-сан. И он остался наедине с тишиной и спутанными мыслями. Он думал то о маленьком Якове, то о самом себе, думал о судьбе, способной на действительно злые шутки… и об уроках, которые предстоит вынести каждому. А потом упал на подушки и провалился в очередной липкий кошмар. Его вновь рубили по частям, с наслаждением, медленно, как только можно: сначала руки, чтобы нечем было держать клинок; потом ноги, чтобы точно не убежал; после — сердце, чтобы внутренне пламя погасло окончательно… Его резали, пока не осталось ничего. От него ничего не осталось. — Ренгоку-сан… Кеджуро подскочил на постели: резко, тяжело дыша, сжимая несуществующей рукой несуществующий меч. Она стояла у окна, совсем близко, и на фоне серого предрассветного неба казалась эфемерной, почти прозрачной, протяни руку — растворится туманом. — Прочь, — просипел Ренгоку, падая на подушки. Невидимые тиски сжали легкие, впились острыми когтями в сердце: он задыхался и ничего не мог с этим поделать. — Назовите пять предметов вокруг себя, — Кацуки опустилась на колени и поймала его обезумевший взгляд. — Если это не поможет, обещаю уйти. Хуже уже некуда, он ничего не терял. — Стул… деревянный… — прохрипел Ренгоку, из последних сил цепляясь за мир. — Графин… с водой. Гребень, одеяло. И черное кимоно. Последние слова дались куда легче: он вновь дышал. И это казалось настоящим чудом. Кацуки мягко улыбнулась и поднялась. — Как вы справлялись раньше, Ренгоку-сан? — когда Кеджуро окончательно пришел в себя, осторожно спросила она. — Ждал, — поджал губы Ренгоку. — Вот как… — Акихиме задумчиво оглядела его с головы до края одеяла. — Вы невероятно сильный человек. — Вам пора, — Кеджуро видел — она говорила совершенно серьезно, но от этого становилось только больнее. Знала бы Кацуки, каким он был раньше. Если бы они встретились до последней битвы… Если бы. — Сегодня я не настроен на сказки. Уходите. Пожалуйста. — Как угодно, — она только чуть прищурилась. — В таком случае жду вас на улице. — Нет, — Кеджуро едва не сорвался на угрожающий рык, который так часто слышал от Шинадзугавы. В другой раз ему наверняка бы стало стыдно, но не сейчас — Кацуки выбрала самое неудачное время. — Вы сами меня выставляете, Ренгоку-сан, — равнодушно ответила она. — Значит сеанс мы проведем на улице. Через час. И, не дав ему и слова, Кацуки покинула палату — так же быстро, как и всегда. Следующие полчаса Ренгоку торговался с самим собой: с одной стороны, только он решал, проводить ли эти сомнительные сеансы, с другой —дал слово ровно на пять. И спустя самые неприятные тридцать минут Нахо и Суми осторожно помогли ему накинуть хаори, перебраться в кресло и выкатили во двор, прямо к цветущей сакуре, под которой сидела Кацуки. И не просто сидела — дремала, едва ли не блаженно улыбаясь. — Живя в городе, забываешь, как восхитительна природа, — не открывая глаз, прошептала она. — А вы как думаете? — Вы хотите поговорить о природе? — проворчал Ренгоку. — Эта ваша терапия? Сказки и пустые разговоры? — Когда вы последний раз отдыхали, Ренгоку-сан? — ничуть не смутившись, Акихиме приоткрыла один глаз. — Просто сидя под деревом или лежа в свежей траве? Оказалось, что Кеджуро не помнил. — В таком случае, сегодня мы просто сидим здесь, Ренгоку-сан, — оказалось, что Кацуки не нужен был ответ. — Завтрак нам принесут чуть позже. — И все? — Кеджуро отказывался верить своим ушам. — Если угодно, можем сделать круг по поместью, но лучше после завтрака, — Акихиме удобнее устроилась под деревом. — Решаете вы, а не я. Ренгоку вновь нахмурился, ища подвох в чужих словах, но в итоге зашел в тупик. — Вы что-то подсыпаете мне в еду? — наконец выдал он единственное предположение. — Какие-то порошки? Аой предлагала, но я отказался. — Во-первых, нет. Во-вторых, зря, — Кацуки вновь зевнула. — Я читала ваши медицинские записи, госпожа Канзаки подобрала для вас отличные лекарства. Они бы укрепили ваш иммунитет и нервную систему. Полностью от кошмаров бы не избавили, конечно, но вы бы спали куда спокойнее. В самом начале безуспешного лечения Кеджуро, кажется, слышал что-то такое, но предпочел не слушать и использовал уцелевшую руку, чтобы весьма успешно отмахиваться от Аой и девочек. — И нет, еще не поздно начать их принимать, Ренгоку-сан, — продолжила Кацуки. — И если захотите, я могу добавить в составы кое-что от себя для усиления эффекта. — Я подумаю, — буркнул Ренгоку, наблюдая за цветочными тенями, скользившими по светлой коже Акихиме. Сакура определенно шла к ее лицу. — Но не думайте, что я… — Ни в коем случае, — серьезно ответила Кацуки. — Последнее слово останется за вами. Это только ваш выбор. Больше они не говорили — только неспешно завтракали и смотрели на небо сквозь крону дерева. И Ренгоку сам не заметил, как задремал в тени сакуры — спокойно, без кошмаров, без дрожи в потерянной руке и судорог в ноге. Кацуки определенно что-то добавляла в его завтраки… — Попробуйте убрать их в хвост, — предложила она на третий день, наблюдая, как отросшие волосы то и дело норовят испортить утренний кофе. — Резать их надо, — проворчал Кеджуро, неумело смахивая непослушные прядки. — Так давайте отрежем, — легко ответила она. Ренгоку тут же напрягся: это было уже слишком — ему помогали мыться, одеваться, ему носили завтрак. Нет, еще большего позора он не мог допустить. — Нет. Если вы собирались читать, читайте и уходите. Кацуки прищурилась, поджала губы и быстро, как и всегда вышла из палаты. Стало еще паршивее: в конце концов, она не сказала ничего особенного — Акихиме всего лишь согласилась с его собственными словами. Если первый и второй сеансы Ренгоку мог назвать сносными и вполне терпимыми, то этот определено провалился — по его собственной вине. Выходило крайне скверно. Пить кофе тут же расхотелось. Спустя полчаса он был готов звать ее обратно и извиняться. В конце концов, Кацуки просто выполняла работу, за которую ей платили. Выходило крайне паршиво. — Полчаса, — раздалось у двери. Акихиме держала полотенце и настольное зеркало. — О чем вы? — Ренгоку хмуро покосился на блеснувшие в ее руках ножницы. — Вы управитесь за полчаса? Кеджуро едва не рассмеялся: Акихиме не могла быть настолько бесстрашной — все опасные предметы от него убрали сразу, как очнулся. И не без причины — сейчас, спустя несколько месяцев, Ренгоку прекрасно понимал девочек и ничуть их не винил — он знатно их напугал. Но безумие Кацуки, кажется, могло дать его личному сто очков форы. — Вы сказали, что хотите отстричь волосы. И я вам верю, — просто ответила она, быстро убирая с подноса миски и тарелки. — И верю, что могу оставить вас на полчаса наедине с ножницами, и не пожалеть об этом. Главное, помните, если вы решите все бросить — бросьте. Закончить можно и в другой раз. Ренгоку смотрел на лежащие перед собой ножницы и пытался осмыслить сказанное. — Вам… вам не обязательно уходить, — прохрипел он, упорно не поднимая взгляда. — Можете остаться. Только… — Обещаю не лезть, если не попросите. — Кацуки вновь прочитала его мысли и села на уже привычный стул у постели. — У меня есть занятие поважнее. — В подтверждение словам она достала из рукава пару почтовых конвертов. — Займусь корреспонденцией. Кеджуро кивнул и, нервно сглотнув, наконец взглянул в зеркало. Заросший человек в отражении выглядел донельзя отталкивающе: кожа отдавала нездоровой серостью, а щетина просила бритвы. И Ренгоку с ужасом осознал, до чего его компания, должно быть, неприятна Акихиме. К счастью для нее, терпеть осталось всего два дня. Кацуки никак не комментировала его пыхтение и кривые попытки подстричься одной рукой, летящие во все стороны прядки и незлые тихие слова, которые Пламенный Столп Кеджуро Ренгоку ни за что бы себе не позволил. — Это ужасно, — закончив, бессильно вздохнул Кеджуро. — По-моему, стало еще хуже. — Думаете? — Акихиме оторвалась от письма и оглядела результат. — Волос вообще не осталось, — Ренгоку раздраженно метнул ножницы в стену напротив и отвернулся от зеркала. — И поэтому они больше не будут вам мешать, — совершенно серьезно заявила Кацуки. Кеджуро не понял, кто засмеялся первым. Но точно знал — этот смех был первым громким, искренним и настоящим с тех пор, как он очнулся в больничных стенах. — Что вы приготовили на сегодня? — отсмеявшись и кое-как убрав беспорядок на постели, спросил он. — Ничего, — пожала плечами Кацуки и чихнула: по палате все еще кружили волосы. — Надеялась, вы поможете придумать, чем нам заняться. — Вы самый странный врач в мире, — покачал головой Кеджуро. — Пойдемте на улицу. Здесь теперь нечем дышать. Они кружили по двору, и Кацуки рассказывала о своем профессоре, оказавшемся крайне потешным господином, о двух кошках, которых оставила под присмотром младшего брата, и недавней поездке в Европу. — И как там? — Кеджуро было страшно интересно послушать о тех, других, людях. — Какие они, европейцы? И Акихиме пустилась в подробные описания той, другой жизни. — Быть не может, — пораженно прошептал Ренгоку. — Завтрак без риса? — Именно, а еще они пьют пиво почти постоянно, — рассмеялась она. — В какой-то момент мне стало страшно за профессора, ему очень понравилась эта их… привычка. К слову, о еде. — Кацуки остановила кресло, обошла Ренгоку и огляделась: — Уже вечер, мы пропустили ужин. — Не может быть! — Кеджуро поднял взгляд и едва не охнул: на небе уже зажигались первые звезды. — Или может?.. — Как вам идея совершить по-европейски варварский набег на кухню, Ренгоку-сан? — хитро прищурилась Акихиме. Ренгоку, пусть и одной рукой, был «за». Четвертый сеанс растянулся до полуночи. Они сидели на краю террасы, окутанные предрассветным туманом, и пили кофе в абсолютной тишине, и Ренгоку даже не понял, как половина его одеяла оказалась на ее коленях. Но почему-то это виделось самым правильным — укрыть ее от утренней прохлады. А потом они играли в «го» под сакурой — Кацуки без сожалений жертвовала камнем, уверяя, что в итоге сохранит все. И каким-то образом сохраняла — Кеджуро так и не смог ее обыграть. Они нарезали круги по саду, споря о каких-то пустяках, обедали прямо на кухне под недовольное ворчание Аой, пытались учить немецкий, любовались закатом и до глубокой ночи читали новую сказку. А потом Кацуки ушла, и все рассыпалось. Кошмары накрыли резко. Без предупреждения заполнили все сознание. На этот раз Кеджуро смотрел, как режут Мицури — парил безвольной куклой в центре адской крепости, пока там, внизу или вверху, его единственная ученица захлебывалась кровью. А потом на месте Канроджи оказалась Кацуки. И это видение было страшнее всего на свете. Ренгоку выжил в мире без Мицури — даже позволил себе наслаждаться кофе и солнцем, но мысль о том, что совсем скоро исчезнет Кацуки, показалась настолько невыносимой, что он проснулся. Ему хватило трех оставшихся до рассвета часов, чтобы все понять. Нет, Кацуки определенно не стала его врачом… Эта женщина стала куда большим. — Пятого сеанса не будет, — процедил он, не повернувшись, когда услышал быстрые шаги. — Уходите сейчас. Обычно Кацуки отвечала быстро, не задумываясь, но на этот раз она молчала. Так долго, что он едва не сорвался, едва не обернулся, чтобы увидеть — небрежный светлый пучок, сиреневые глаза, аккуратный, чуть вздернутый нос и тонкие губы. Но Кеджуро выдержал: видимо, терапия, суть которой он так и не понял, давала свои плоды. — Как угодно, — наконец тихо ответила Акихиме. — Но я попрошу вас остаться в этой же позе на пару минут. Мне нужно принести вам книгу. Я положу ее на край постели. Так вам не придется смотреть на меня. — Не надо, — сжимая кулак до боли, прохрипел Ренгоку. — Я нарушил слово, вы мне ничего не должны. А теперь уходите. — Справедливо, — пробормотала она и удалилась: ей хватило четырех медленных шагов, Ренгоку сосчитал каждый. Справедливо. Поделом ему. Маленький уродливый человек не найдет волшебную траву и не обернется прекрасным юношей. В этой сказке не будет счастливого конца. Не для него.

※ ※ ※

— Ты точно не пойдешь? — тихо спросил Сенджуро, неловко переминаясь у двери. — Господин Шинадзугава будет очень… рассержен. — И что он сделает? — апатично бросил Ренгоку, не сводя глаз с окна: в этом году безжалостная сакура отцвела еще быстрее, чем обычно. — Убьет меня? Отлично, сделает одолжение. — Как ты можешь так говорить? — Сенджуро едва не всхлипнул, но сдержался. — Так нельзя, брат. — Тебе пора, иначе опоздаешь, — Кеджуро только махнул рукой: все, разговор окончен. Сенджуро еще немного постоял в проеме, но в итоге сдался. Ренгоку был ему чертовски благодарен. Они все в итоге сдались: Аой перестала носить таблетки и отвары, девочки наконец-то убрали кресло из его палаты, а Санеми бросил бессмысленные угрозы. В конце концов, оттащить Ренгоку на церемонию за патлы он уже не мог — не зря Кеджуро тогда обрезал волосы. В госпитале было замечательно: он просто сидел на постели и смотрел в окно. Каждый день представлял, какой вид из окна дома Акихиме: порой ему виделся никогда не смолкающий город, порой — тихий сад, иногда — спокойный пруд, у которого наверняка восхитительно пить утренний кофе и играть в «го». Должно быть там, где есть Акихиме Кацуки, всегда прекрасно. Ведь если подумать, даже эта унылая больничная палата казалась ему восхитительной, когда на стуле у постели сидела она — разбирала свою почту, читала свои странные сказки, рассказывала о своем смешном профессоре, вечно терявшем очки. — Я передумала. Это несправедливо. Ренгоку медленно повернул голову. В голове мелькнула вполне закономерная мысль — все-таки сошел с ума. Но она стояла прямо перед ним — в полосе мягкого света. Усталая, решительная, чуть растрепанная, в том самом «городском» костюме. — Знаете, Ренгоку-сан, — тихо произнесла она. — Обычно я держу данное слово, но вы свое нарушили… Так чем я хуже? Кеджуро начал мысленно перечислять предметы: деревянный стул, старая книжка, кофейник, торчащие из стены ножницы, красивая шпилька в светлых волосах. Больше всего на свете он хотел протянуть руку, дернуть на себя тонкую изящную ладонь и покрыть поцелуями каждый палец. Хотел быть смелым и решительным, как Пламенный Столп, хотел прокричать на весь госпиталь о том, что каждый день после ее отъезда был куда страшнее самой жуткой ночи… И попросить остаться навсегда. Но Пламенный Столп никогда не был наивным глупцом. И точно не был эгоистом. — Зачем вы вернулись? — так бесцветно, как только мог, бросил он в никуда. — О, я не просто вернулась. Чтобы успеть, пришлось ехать ночным поездом, Ренгоку-сан, — едко ответила она и совершенно бесцеремонно села на край кровати. — Вы ненавидите ночные поезда. — Так и есть — кивнула она. — Но оказалось, что вас я люблю больше, чем ненавижу ночные поезда. Представляете, как я удивилась, когда поняла это? — Вам нужен психиатр, — нервно рассмеялся Кеджуро. Впервые за последние недели. — Пожалуй, — легко согласилась Кацуки. — И замечательно, что у нас остался незакрытый пятый сеанс, Ренгоку-сан. И я даже знаю, как мы его проведем. Говорят, через пару часов неподалеку начнется прекрасная церемония. Что думаете?