Сытый оверлорд — влюблённый оверлорд

      Закат в аду всегда ужасал.       Хаск не знал, можно ли называть переход вечера к ночи данным словом в этой дыре, но подобные вещи всегда оставляли отклик в его воспоминаниях земной жизни — он до боли смешно цеплялся за ассоциации, сравнивал, анализировал и откладывал в дальний угол своего мозга, чтобы потом использовать это, и почему то, в недрах своего подсознания приходить в восторг. Жизнь в аду спустя столько лет почти не отличалась от людской, но возможно, его старая гнилая память пропитого алкоголем мозга просто давала о себе знать, смывая грани, оставляя за собой лишь отголоски фантомных моментов.       Человечество привыкает ко всему — Хаск может покляться, что это чистейшая правда.       Багряное марево неба становилось темнее, а краски сгущались, делались наляпистее и глубже, словно показывая свою мрачную сущность каждому, кто рискнет поднять голову, кто лишь наберется храбрости напомнить себе, где он из года в год таскает свое бренное тело грешника, проклятого на вечные страдания.       Хаск отрывает взгляд от адского небосвода, видом своим напоминающего клоаку, и затягивается — дым плавно выпускается изо рта, закрывая собой тёмный вид переулка, в котором он сидел на ступеньках черного входа, ведущего в отель.       Был перерыв, но смена и так подходила к концу, а часы, надетые специально для этого случая, непривычно давали о себе знать, слишком туго затянутые на запястье.       Вдали, около поворота послышались шорохи, а следом — звук шагов, точно приближающихся прямо к нему.       Хаск сделал последнюю затяжку; вдавил почти догоревшую сигарету о нижнюю ступеньку, туша её и оставляя в вертикальном застывшем положение, чтобы подняться на ноги с тихим кряхтением.       Из дыма выглянул силуэт.       — Я принёс, — живой задористый голос маленького беса в охотничьей одежде и массивных черных сапогах встречает Хаска ненормальной жизнерадостностью. В красных когтистых лапах со шрамами была украшенная коробка, в клыкастом рту — зубачистка, перекатывающаяся из бока в бок.       — Я проверю? — стараясь быть нейтральным, спрашивает он.       Бес понимающе хмыкает, подходя ближе и открывая коробку.       Хаск вглядывается в содержимое, однако одного раза хватает, чтобы отступить назад, обратно накрывая крышку собственными руками.       — Ну как? — слышится заинтересованное.       Хаск прикладывает кулак ко рту, учтиво кашляя.       — Ужасно. То что надо, — вытягивает из себя кривую ухмылку.       Бес хрипло смеётся, поднимая голову кверху, пока не видит руку, протягивающую пару сотен купюр, довольно беря их к себе и запихивая в задний карман рваных джинс.       — Обращайся! — лающе гаркает он, отдавая честь.       Хаск смотрит в чужую спину, и холод проходится по его шерсти, осыпая кожу мурашками. Лапы держат подарочную коробку, контролируя когти, пытаясь не впиться ими и не испортить её праздничный вид. Уши дергаются, и он негромко окликает не до конца скрывшегося беса.       — Они…правда были плохими?       Слишком сентиментально, слишком неподходяще для ада — Хаск хочет ударить себя, но чувствует неожиданно уязвимым сейчас, ожидая чужих слов.       Бес замирает, и поворачивается к нему с постепенно появляющимся длинным оскалом на лице, в тусклом свете фонарей выглядящим безобразно и неестественно.       — Не беспокойся, приятель, они — очень. Я бы с радостью сделал это с ними ещё раз.       Кошачий слух улавливает шелест последней фразы, и глаза Хаска сужаются. То, как звучало это — казалось личным, непредназначеным для посторонних ушей откровением, но в аду, разумеется, было обычным делом.       Об этом больше не хотелось думать.

***

      —… и представь, старина, как я был удивлён — она совсем не была похожа на утопленника! — голос, полный статики, не замолкал ни на минуту вот уже полчаса, наконец бодро заканчивая свой рассказ с ожиданием чужой реакции.       Закончив расставлять чистые бокалы на стеллаже, Хаск обернулся, чтобы посмотреть на своего спутника.       — Ты описал её совсем не как человека, решившего утопиться в болоте. Может, она надела гидрокостюм, прежде чем сделать это?       Аластор смеётся, взмахивая рукой.       — О, продуманное самоубийство, как и красота, безусловно требует жертв.       Хаск прыскает от явного каламбура, с кротким смешком качая головой. Заметив это, улыбка Аластора стала меньше, куда мягче, а её хозяин подался вперёд, всем весом опираясь на барную стойку.       — Ты сегодня в прекрасном настроение, мой друг. Что-то хорошее произошло с твоим чудесно-мягким мехом? — сразу после этого, тёмные глаза с любопытством, точно ненавязчиво опустились на пушистую грудь, не сокрытую рабочим жилетом.       Хаск фыркнул, копируя позу демона напротив. Заманчиво осмотрел лицо Аластора, придвигаясь ближе; беззастенчиво скользя взором по ресницам, с удовольствием наблюдая, как чужие зрачки расширились, а нижняя губа была закушена жёлтыми острыми зубами, отчетливо видными под общим светом гостиницы.       Хаск вздыхает, находясь настолько близко, что по ощущениям, разделяя один кислород на двоих так, что становилось трудно дышать от нехватки. Сердце трепещало, улюлюкало, точно желало втереться ближе, куда ближе — прижаться и ощутить жар близости тела рядом.       — Сколько раз я просил не называть меня твоим другом? — выдыхает он в полуоткрытый бледный рот, ломая то, что могло только что произойти.       Между ними опять приличное расстояние, и Хаск берётся за тряпку, как за последний спасательный круг, нещадно полируя сверкающую стойку кругами.       В воздухе повисает тихий разочарованный шум помех: Хаск чувствует себя по-злобному удовлетворенным, ведь для того, кого совершенно не интересуют сексуальные отношения — и того, кто уже в год их партнёрства до сих пор имеет привычку звать его «приятелем», «товарищем» и «другом» — Аластор слишком озабочен любыми интимными контактами, не переходящими за рамки настоящих действий.       — Говорила мама, не влюбляйся в негодяя, — трагично прикрывая лицо рукой, певуче тянет демон, повернувшись на стуле и выгибая открытую спину, — любовь моя со мною так жестока, я не хотел такой оплаты за мои пороки…       Чудесно. Хаск знал, что вступая в связь с этим демоном, подписал себе бессрочный билет на лучшие драматические представления во всем Пентаграм-Сити.       Тонкая ладонь смещается с лица для лучшего осмотра; один глаз — с идеально закрепленным моноклем — распахивается, весело смотря на Хаска в ответ. Видимо, сейчас от него ожидался как минимум букет цветов за это.       — Вау, — скупо отзывается он, усмехаясь, — ты же знаешь, что я не держу розы под этой стойкой?       Аластор растягивает улыбку шире.       — О, Хаск, ты мог бы…       — Стой.       Хаск жалеет, что перебил его — улыбка превращается в недовольную усмешку, не оценившая того, что ему не дали договорить.        — Я просто…вспомнил. Слушай, цветов у меня правда нет, но…       Он торопливо отворачивается и открывает навесной шкаф под звенящую тишину, застывшую после его резкого порыва. Возвращаясь на место, руки опускают на барную стойку ту самую подарочную коробку черного цвета, украшенную красными блёстками.       — Это тебе, я… — Хаск неопределенно взмахивает лапой, рассекая воздух, — только вспомнил. Тебе не стоит переживать, там всё, — он запинается, пытаясь набраться сил, — свежее.       Аластор выкручивается в половине оборота, смотря то на коробку, то на её хозяина. Выгибает бровь, но тянет упаковку ближе к себе.       Кошачий хвост взметается, словно веник встряхивая пол; Хаск складывает руки замком, в нетерпении наблюдая, как Аластор открывает коробку и…       …замирает. Точно также, как и тишина, описанная до этого. С каждой секундой становилось некомфортней.       — Ты, очевидно, не обязан что-то делать с этим, — чувствуя себя чересчур болтливым, бормочет он. — Я просто хотел отдать тебе это, знаешь.       Крышка коробки отставлена в сторону, поэтому глаза Хаска невольно падают на то зрелище, которое он видел ещё в переулке: два демонических сердца — возможно, грешников, возможно, бесов или кого-то другого, но точно не человеческих — расположены на пергаменте в форме одного целого, что классически принято изображать в самых разных романтических канонах.       Хаск думает о том, как пульсируют синие вены на них, как ещё бьётся аорта, стойким напоминанием о чужих лишенных жизнях ради этого; блекло-розовые, с бордовыми подтеками и каплями, стекающими прямо на бумагу. К горлу подступает тошнота.       Аластор отмирает, аккуратно беря одно сердце в руку, сжимая его пальцами, вертя и рассматривая как любопытную вещицу, будто бы проверяя на оригинал, как ювелир, ищущий изъян в кольце с бриллиантом. Хаск, не имеющий возможности оторваться, словно зачарованный, видит, как он подносит сердце к своему носу и принюхивается.       А потом, напоминая изголодавшегося хищника, впивается в плоть, делая большой укус, тем самым отрывая крупную часть сердца вместе с клапаном, пачкая свой рот в крови.       О, блять, боже. Ему надо отвернуться, пожалуйста, ему срочно надо отвернуться.       Алые разводы остаются темными пятнами на чужих перчатках, а тишину, на которую так неблагодарно жаловался Хаск, теперь заполонили хлюпающие звуки кровавой трапезы. Аластор ел, пока атмосфера около него становилась тяжелее; радиопомехи, снова возникшие, казались куда громче, куда опаснее и хуже, словно к голове поднесли приёмник, пытающийся поймать новостной канал в самый разгар стихийного бедствия.       В глазах помутнело.       Через минуту это закончилось также внезапно, как и началось. Помехи пропали, и Хаск открывает глаза, проклиная себя за то, что успел самым детским образом зажмуриться, пытаясь отгородить себя от происходящего.       В первую очередь он сталкивается с виноватой ласковой улыбкой, а рука, протянутая к нему, как и вторая, была облачена в новую, идентичную старой, перчатку.       — Я так увлёкся, что ничего не оставил тебе, дорогой.       Второе, с чем он сталкивается — это совершенно пустая коробка с оставшимся грязным пергаментом. Абсолютно ничего.       — Всё в порядке, — собравшись с духом, приглушенно отвечает он. — На то и был расчёт.       Третье, что доходит до его ушей, это мягкий глубокий смех, полный статики, напоминающий ему хихиканье влюблённой старшеклассницы.       — Это так мило с твоей стороны, — щебечет Аластор, счастливый и прямиком наевшийся, — Но есть ли повод, ради которого ты решил порадовать меня таким изысканным угощением?       Хаск чешет затылок, отводя взгляд в сторону. Смущение, пока он любовался Аластором и впитывал его реакцию, подкралось к нему и ударило аккурат в поддых, журя за расслабленность.       — Я не знал, как ты к этому относишься, и действительно не планировал ничего, но потом подумал. И типа. С Днём всех влюбленных, ага. Я люблю тебя.       Аластор телепортируется, оказываясь за барной стойкой, вторгаясь в чужое пространство и притягивая Хаска для поцелуя, чтобы протолкнуться языком в его рот. Опешив, Хаск отвечает, распознавая отчетливый металлический привкус крови в этом поцелуе.       Аластор отстраняется, воодушевлённо восклицая:       — Думаю, я смогу отплатить тебе в Белый день. О, это будет грандиозно, любовь моя!       Сытый оверлорд — влюблённый оверлорд. Воистину без лжи.