Письмо

Аль-Хайтам полный решимости смотрит на пустой белый лист, занеся над ним ручку. Лист смотрит в ответ с издевкой, со всей своей чистой невинностью, безмолвно насмехаясь. Свет от лампы тусклый, скромный, освещает рабочую поверхность, словно вторит «Ну, давай, напиши что-нибудь!». — Бред, — бурчит Аль-Хайтам, собираясь отбросить и ручку, и лист, и затею. Но почему-то решимость остается, а он выводит первые буквы, первое обращение, скромное привлечение внимания — «Кавех». А дальше завис, застрял — что написать? какие слова подобрать? Он много раз хотел сказать вслух, чтобы собственными глазами увидеть реакцию Кавеха, злость, скорее всего, или отвращение. Чтобы убедиться — надеяться нечего. И что ненависть их — обоюдная. Но каждый раз слова застревали в горле, буквы разлагались, приобретая вкус скисшего молока, тошнотворно горчили. По итогу то, что он хотел сказать извращалось, преобразовывалось в очередную подколку, претензию и издевку, ядовитый флирт. Письмо, как ему казалось — лучший способ выразить чувства, которые не давались словами. Они слишком долго конфликтовали друг с другом, чтобы можно было говорить о чем-то теплом, смущающем и неудобном. О чем-то слишком личном. Настолько давно, что оба забыли, как по другому. Что между ними может быть не только колкое раздражение — так думал Аль-Хайтам. Им не свойственны светские разговоры, они никогда друг другу долго не улыбались. Аль-Хайтам несколько раз пытался, ловил момент, смотрел в глаза, но слова… Нужные слова всегда рассыпались на тишину, теряя свой смысл. В письме будет проще, думал он. Но сейчас сами буквы были подвержены энтропии, распадались на текстуру и светотень в этом вечернем свете, в тишине комнаты, во мраке его сознания. Кроме обращения не написано ничего. Невольно Хайтам тянет уголок губ вверх, улыбаясь мысли, что у Кавеха бы таких проблем не было. Романтику было бы проще подобрать красивые слова, что донесут чувства и саму их суть. Стоит только захотеть и витиеватые предложения будут литься, как из рога изобилия. Слог Хайтама же был сухой, протокольный, официальный — привычка работы, не подходит для таких посланий. — Глупая детвора, — ворчал Тигнари, по горло сытый этой дешевой драмой. Ему хотелось ткнуть носом, указать пальцем, но он лишь устало прикрывал глаза ладонью, отмахиваясь, оставляя все попытки помочь. А нужна ли им вообще помощь? Может весь Сумеру скажет спасибо, если они однажды разойдутся и больше никогда не встретятся? Прощайте записки на всех досках и скандалы прямо в стенах Академии. Вырисовывались первые слова, все еще не те, но главное начать, да? Что-то робкое проявлялось на бумаге, бессвязное и хаотичное, как мысли, как мечты или, может быть, сон. Он осознает, что Кавех-то в общем-то прав, Аль-Хайтам слишком горд, не признает поражение, даже если его ошибки подсвечены лучом света, если на них указывают и не один — ситуация редкая, единичная, но имеющая место на существование. Кавех — его обратная сторона луны, вытаскивает наружу все из глубин души, вырывает из сердца слова, и в ответ они режут желудок, делают невыносимо больно душе и заставляют задумываться о своей собственной жизни. Кавех — его личный горящий Каэнри`ах, призрачное напоминание — Хайтам такой же человек, как и все. Не машина, не искусственный архонт, не всемогущее бессмертное существо извне, а человек. Слова продолжают литься, предложения превращаются в сумбурную бредовую кашу. Аль-Хайтам тяжело вздыхает, поражаясь самому себе, комкает исписанный лист и достает новый. Сверху листа очередное злосчастное «Кавех» и ступор. Ему так много хочется сказать, например: цветы, что Кавех притащил вовсе не бесят, детская наивность не вызывает ничего кроме искренней улыбки и тепла неестественно поднимающемуся откуда-то с ребер, что Кавех в пылу работы выглядит растрепанным и до дрожи в коленях милым. Качает головой, отгоняя запрещенные мысли, постукивая пальцем по столу. На бумаге клякса, растекающаяся черным пятном. Он ничего не может сделать с собой. Начинает думать, как здорово было бы целовать веснушчатые плечи или просто обнимать по возвращению домой — роскошь непозволительная. Он думает, как мил ему блеск рубиновых глаз с длинными ресницами, а этот дикий нрав, словно мустанг кружит голову. Аль-Хайтаму хотелось выразить правду, какой она была. Без приукрашиваний, без лишней романтики и лирики, но и сухим языком об этом говорить совершенно не хотелось. Ситуация патовая. Ему хотелось сказать, что и у него сердце есть, приложи руку к груди и услышишь — там что-то бьется. Аль-Хайтам поник. Он пытается бороться с желанием приобнять родное, а следующим действием сразу придушить. Он ощущал, словно Кавех — теплый огонь, о который можно согреть заледеневшие руки. Но только этот огонь не только согреет, но и сожжет волосы на руках, расплавит кожу, мясо, а жир будет капать на горячие угли невыносимо воняя. Взгляд становится жестким, винтики в его голове плотно закрутились до следующего раза всплеска эмоций. Это не первая попытка написать письмо о чувствах к Кавеху, восьмое или, может, десятое. Все они летели в мусор, не удовлетворяя Аль-Хайтама. И сейчас он сминает исписанный текстом лист, как сжимают девичью руку. Отбрасывает в сторону перо, разочаровываясь в который раз и уходит спать. В тот день и в этот вечер, он не написал ни строчки. Только он не знает, что все ненаписанные письма о безразличии и одержимости дошли до получателя. Случайно попадались на глаза, обнажая душу Аль-Хайтама, представляя всю наготу его чувств — сбивчивых и запутанных.