Всё моё счастье

      — Но, Волче…       — Нет.       — Но…       — Нет.       — Ты даже не дослушал!       — Хорошо, говори.       — Греч…       — Нет.       — Аргх! С тобой просто невозможно разговаривать!       Рыжеволосая девушка, совсем юная, не старше 16-17 лет, яростно всплеснула руками и заходила по комнате, словно раздраженный тигр. Олег флегматично посмотрел на Разумовскую, восседая на тумбочке около входа, и подавил в себе неуместное желание усмехнуться — на такое перед рыжим семейством был способен лишь идиот, начисто лишенный всякого чувства самосохранения. Олег Волков идиотом не был — он пережил Сирию, побывал во множествах горячих точек, откуда умудрился унести все конечности, а потому вовсе не собирался почивать именно так. От рук ненаглядной дочурки лучшего друга, на пороге их супер-навороченных апартаментов, что с самых дальних уголков подвала, до самой высшей точки на крыше, были напичканы лучшей системой охраны, контролируемой лично Марго (что могла, и без приказа «хозяина» решать, что именно делать с телами всех неугодных).       Сам Волков же в этой семье официально стоял на ступени: «глава личной охраны, телохранитель», а через черточку неофициально числился как «лучший друг, брат, крестный отец, что-держал-маленькую-Настю-потому-что-мне-было-слишком-страшно-держать-ее-одному, и иногда спал с Сережей в одной кровати во всех смыслах этого слова), что это влекло за собой определенные обязательства. Как например это.       — Ну почему?! — почти взвыла, после очередного круга по комнате, Разумовская, и уставилась голубыми глазищами прямо на Олега. Было, конечно, впечатляюще, но Волков лишь дернул бровью, явно реагируя на слишком высокий тон (Настя тут же слегка стушевалась, и сморщила носик на собственную оплошность — бывший военный и впрямь очень резко откликался на каждый шум, и они об этом знали, стараясь привнести в их совместную жизнь больше комфорта), и оперся спиной об стену, сложив руки на груди.       — Потому что Гречкин ублюдок, — и, пока девушка не успела вставить ни слова, — ты прекрасно об этом знаешь.       Настя почти задохнулась воздухом, что набрала для очередной длинной речи, однако смолчала, сдувшись и задумавшись. Волков слегка склонил голову к плечу, наблюдая. Умная, сама поймет.       Рыжая с силой прикусила губу, и присела на спинку дивана, что стоял в гостиной, достав из кармана телефон. Она разблокировала его и Олег мельком заметил заставку — на ней была изображена сама Настя и Кирилл, мать его, Гречкин.       Он уже видел эту фотографию, во «Вместе», ему показывал её Серёжа, тогда находящийся в холодной, расчетливой ярости — он сжимал столешницу так, что бледнели костяшки, и почти клокочуще требовал Олега глаз с Гречкина не спускать. Волков и так не собирался отказывать, но тогда возле Разума откровенно становилось горячее, и здравый рассудок подсказывал: даже если Серый скроет убийство мелкого ублюдка идеально, дочь все равно все поймет, и тогда… даже страшно предположить.       Кирилл Гречкин не нравился Олегу ровно настолько же, насколько и его отец. Хотя, может быть, все-таки чуть меньше. Всеволод был замешен в отвратительно грязных делах, в которые даже бывалый наемник не хотел лезть — просто знал о них по долгу службы — но вот его сынок явно не имел никаких связей с работой отца, кроме нулей, регулярно поступающих на карту. Младший Гречкин был типичным гуленой и раздолбаем, который неведомо как затесался в компанию к Разумовской, словно одурманив девочку.       Он всё так же продолжал куролесить, но, правда, не в таких объемах, а Настя почти слезно доказывала: Кирилл не такой, каким его все считают, и Сережа, что, кажется, умирал каждый раз, когда видел слезы дочери, скрепя сердцем все-таки дал свое согласие на их дружбу. Об отношениях тогда дело и не шло — да и Разумовский, насколько бы хорошим отцом ни был, позволил бы это только через свой труп. Но Настя влюбилась и была такова, обскакав все отцовские запреты и надзор Волкова, уличая минутку с Гречкиным на учебе (или вместо), на встрече совместных друзей, или, уж совсем редко (но тут Сереже было деваться некуда), на официальных встречах, где присутствовал Гречкин и Разумовский. Тогда они даже умудрялись танцевать вместе, а Серый после исчезал и в Питере становилось на несколько коррупционеров меньше.       Сережа так и не смирился с выбором дочери, ровно как и Олег. Но существовало одно существенное «но».       Волков всегда доверял.       Сквозь зубы, давя на собственные кровоточащие раны, но доверял, как боевому товарищу, что прикроет спину. Потому что знал — без доверия не выжить, каким бы сильным ты ни был. И потому он доверял Насте, в отличии от Сережи, разрешая ей падать, разбивать коленки и локти, а потом подниматься и падать снова, учась на собственных ошибках.       Он никогда не шел против воли Разума, никаким образом ни принижал его решения и воспитание дочери — потому что знал его, верил ему и понимал — Сережа иначе не может. Сережа без контроля потерян, Сережа, даже с безграничной любовью дочери, все еще иногда не верит, что этой любви достоин. Сережа боится любить и Сережа боится терять, а потому делает людям вокруг больно, прекрасно осознавая, но не умея иначе.       Наверное именно поэтому, зная, что Настя и Гречкин идут на очередное свидание, он оставил с дочерью именно Олега, а сам укатил в офис, пообещав быть, в лучшем случае, далеко за полночь. Потому что не хотел душить, сам понимал, что дочке нужна свобода, но не знал, как поступить правильно, как отпустить от себя хоть на шаг. Потому просто отступил, всецело доверяя Волкову, наверное даже больше чем себе.       И вот сейчас уже Волков сидел и смотрел на младшую Разумовскую, точно так же, доверяя. Настя посидела еще пару минут, нажимая на кнопку блокировки смартфона, совсем не реагируя на входящие сообщения. А после вздохнула, и встав с места, подошла прямо к Олегу.       — Я все равно поеду. Ты знаешь, что он не такой, — она надавила на последние слова, внимательно глянув мужчине в глаза. Волков выдержал взгляд и аккуратным движением убрал прядь рыжих волос ей за ухо.       — Я не знаю его другим.       — Я знаю.       Между ними осела тишина. Олег повел головой и достал ключи от дома.       — Хорошо. В десять, чтобы была дома.       Настя просияла, совсем как Сережа, и бросилась Волкову на шею, правда, почти сразу же отцепившись, не прекращая повторять «спасибо-спасибо-спасибо!», после чего вылетела в коридор, не забыв подхватить курточку с крючка.       — В десять! — чуть повысив голос, повторил Олег, слушая звонкое «так точно!» в ответ, тут же зазвеневшее в коридоре. Дом, теперь абсолютно холодный и чужой, без своих хозяев, будто бы замер в спячке, превратившись в склеп.       Мужчина прислушался к внутренним ощущениям и слез с многострадальной тумбочки, которой всегда доставалось больше всех (на ней любили сидеть так же, как бросать на неё вещи, оружие, ключи и костерить за неудобный уголок, об которое рыжее семейство регулярно билось мизинцами).       Смартфон мелькнул смс-кой от Разума. Олег подхватил собственную кожанку и вышел прочь, не оглядываясь на своих демонов, копошившихся в темных углах, прикрыв тяжелые двери.       — Марго. Свет.       — Слушаюсь.       Коридор, как и все апартаменты, погрузились во тьму.