Что мне делать с этою бедой

У Михи было много недостатков. За все проведенные вместе годы Андрей, конечно, примирился с большей частью. Группа тоже частично примирилась. Однако была у Михи одна злоебучая черта, сильно отравлявшая жизнь всему социуму вокруг него — Миха очень, фантастически, неимоверно любил пиздеть. Вдохновенно вещать. Затирать что-нибудь (в основном, лютую хуйню). Приседать на уши. Заебывать вербально. С настойчивостью и энтузиазмом, достойными лучшего применения. Непрерывно и неумолимо. Поначалу Горшка еще можно было терпеть — но с годами он накапливал все больший багаж знаний про анархию, Нестора Махно и окружающий мир, поэтому монологи становились все эмоциональнее, непонятнее и, блядь, длиннее. Группа держалась, но было, конечно, пиздец тяжело. В какой-то момент стало невыносимо. На репетицию Горшок обычно опаздывал минимум на час. И в этот раз, пока все его терпеливо ждали, Шурик наконец озвучил то, о чем все давно думали: — Заебало. Все дружно, не сговариваясь, посмотрели на Андрея. Андрей сначала не понял, а потом как понял. — Да не, ребят, — проблеял он. — Я-то что сделаю? Сколько лет знаю, столько лет он вот это свое родное любимое задвигает. Воцарилось молчание, которое в итоге нарушила внезапная Маша: — Нам нужен план. * План был простой — нужно было обратить то, что Миха больше всего любит, против Михи. Логика очевидная — пока Горшок пьет, Горшок не пиздит. Андрею план изначально казался сомнительным — Миха был насквозь проспиртован и настолько предан своей идеологии, что мог пиздеть, даже когда на ногах не держался (особенно когда на ногах не держался). Ребята успокаивали — если ему постоянно наливать, то, во-первых, когда пьешь, рот занят и невозможно говорить, а во-вторых, чем быстрее он напьется в говнище, тем быстрее вырубится и замолчит. Поэтому в следующем же городе в гостинице план решили претворить в жизнь. — Да как ты не понимаешь-то, сколько объясняю, давай... еще раз давай, объясняю, вот ты говоришь, что природа безнравственна, жрут друг друга, — затирал уже прилично бухой Горшок страдающему Яше, который ничего такого и не утверждал, — и люди такие же, но не так это, на самом деле. И Кропоткин... Вот у него прям про это и было. Что люди помогают людям, и у природы так же… — Мих, — в сотый раз за вечер влез под руку Шурик, от души плеснув ему коньяка в стакан, — а давай за это твое, за анархию, во! До дна! Горшок на автомате выпил до дна (ради этого на пару секунд все-таки заткнувшись), а потом вернулся к своему другу Кропоткину и страдающему Яхе: — Так вот, природа мудро устроена, на самом деле. Птичка птичке помогает, обезьяна обезьяне банан с пальмы скидывает. И люди такие же, на самом деле, понимаешь, да? Здесь снова встрял понимающий Шурик, вливая в Горшка пивас. Понижение градуса было частью плана. — И вся анархия — она от этого строится, е-мае, — стойко продолжал Горшок, — помогать люди должны друг другу. Вот я тебе помогу, ты мне поможешь, и так вся страна — понимаешь, да? Шурик снова незаметно вложил в руку запиздевшегося Горшка фиал с огненной водой. — Кропоткин вот очень тоненько это описал, на самом деле. По нему, мы как вид, как общество, мы обречены на анархию, мы придем к ней. Потому что это в основе самой сущности человека, в его стремлении к помощи, к свободе… К чести Михи, он держался до последнего, но в итоге где-то посреди Кропоткина и анархии проиграл в битве со сном. Наступила благословенная тишина. Все понаслаждались моментом, и пьянка продолжилась. Отличный план, думал Андрей с досадой. Какие могут быть подводные камни, блядь. Горшка, как довольно тяжелый подводный камень, общими усилиями дотащили до их общего с Андреем номера, положили на кровать и упиздовали, и Андрей остался со своим красноречивым лучшим другом наедине. Предполагалось, что Горшок проспит до утра мертвым сном, но не тут-то было. Спустя полчаса Андрея разбудили звуки страдающего Горшка, и остаток ночи превратился в кошмар. Андрей проклинал этих хуевых гениев за то, что идея была общая, а страдал из них он один — Миха то блевал, то просил водички, то пытался наебнуться с кровати, то просил спеть ему Sex Pistols перед сном (и, естественно, не заснул), то аспиринчика, то звезду с неба, то проводить его до толчка. Апофеозом стала просьба спеть ему “Куклу колдуна” — проблеваться, видите ли, не мог, а очень хотелось. Андрей стойко переносил все тяготы, но на “Куклу колдуна” обиделся и затаил, пообещав себе с утра максимально жестоко издеваться над похмельным Михой. Миха по классике заснул в обнимку с унитазом. Андрей, по классике, рядом, на полу, привалившись к нему плечом. План был признан действенным, но всем было жаль Андрея, пережившего одну из худших ночей в своей жизни, поэтому решили не повторять. * Было решено перейти к плану Б. Сначала пришлось его придумать, конечно. Методом несложных вычислений группа страдальцев пришла к выводу, что если выпивка не помогла, то точно поможет еда. Отношения с едой у Михи были сложные и простые одновременно — он мог тупо забыть поесть, увлеченный очередной идеей (или Кропоткиным своим, господи прости), но, с другой стороны, ел все, что перед ним поставишь. Поэтому где-то в далекой Сибири, под стук колес ночного поезда, перед ним поставили. Начиналось безобидно — пили пиво, закусывали сушеной рыбкой. Михе вручили самую твердую, которую приходилось с остервенением грызть. — Да бля, это все потому что мужикам, на самом деле, нельзя у власти стоять, — с трудом продираясь сквозь рыбку, затирал Миха. — Вот в старину, понимаешь, да, в старину все правильно было. Когда женщины все решали. Анархоматриархат, понимаешь, да? Все мысленно благодарили рыбку за то, что она хоть немного сдерживала неукротимый поток горшеневской речи, но все хорошее когда-нибудь заканчивается. Пока Андрей, как самый стойкий, принимал удар на себя, остальные пытались продлить моменты счастья. В ход пошли купленные на какой-то станции чипсы с ржачным названием “Зяки-зяки”. Потом Балу откуда ни возьмись извлек литровую банку соленых огурцов. — Фанаты подарили, — шепнул он, пока Горшок извергал анархоматриархальные истины. Миха действительно затыкался на драгоценные мгновения, прожевывая очередное подношение, но потом упорно продолжал: — Никакой власти вообще, полная свобода, но только женщины все решают. А мужчины, они в клетках сидят, их женщины поют-кормят-гладят-чешут. Вот это правильные времена были, на самом деле. Предки, они понимали все. Сидящий напротив Андрей неистово молился российскому князю-колдуну Василию, чтобы его муки скорей закончились и ребята нашли что-нибудь, что займет Горшка относительно надолго. После огурцов в ход пошли какие-то заветренные Яхины печеньки. Потом шоколадка “Марс”, обнаруженная у Поручика. “Марс” оказался бесценным, потому что прекрасный молочный шоколад, нуга и карамель на целую минуту склеили Михе зубы. Потом Маша подкинула в костер борьбы с вербальным насилием пару творожных сырков. Вишенкой на торте стал Реник, выудивший откуда-то из недр рюкзака вареное яйцо. — И никаких войн бы тогда не было, понимаешь, да, — дожевывая яичко, неразборчиво затирал Миха. — Все в мире жили бы. И все счастливы были. А что важнее, чем свобода и счастье, понимаешь, да? Никаких границ, и женщина, она во главе всего… На женщине во главе всего он вдруг подскочил и, быстро ляпнув, что он покурить, вылетел из купе. Ребята что-то заподозрили, когда Горшок не вернулся и через полчаса. Потом зоркая Маша заметила, что он убежал без сигарет — пачка с зажигалкой остались валяться на столике. Вздохнув, Андрей пошел на поиски. Горшок обнаружился, как в той плохой бородатой шутке, на горшке. Андрей постучал в запертую дверь: — Мих, ты как там? Живой? Миха не ответил, но, судя по звукам, жизнь в нем так и бурлила. Жизнь бурлила в Михе всю ночь — проводница, утром вышедшая озирать свои владения, обнаружила запертый туалет и доносящиеся из-за двери звуки страдания. Вытащить Миху из туалета не могли до конечной. На чистом упорстве и героизме он как-то добрался с вокзала до гостиницы, а потом вновь разверзлись хляби небесные. Хорошо хоть к концерту более-менее оправился. Бледный был, правда, зеленоватый даже. Решили не гримировать. Коллективно решили, что вариант рабочий, но Миху жалко. Во всем, естественно, обвинили ренегатовское яичко. * На очередном консилиуме Андрей заявил, что устал. Они с Поручиком и Балу как-никак эту трэшачину дольше всех слушают. — Мы его понять пытаемся, — вздохнул он. — В первые полчаса. А потом уже мозг отключается. Да и хрен поспоришь с ним. — Нужен кто-то нудный, — многозначительно произнес Балу. Естественно, все взгляды обратились на Ренегата. — Но пришлось, как в старой сказке, просто задушнить, — задумчиво напел Андрей. Ренегат до последнего отрицал, но после припоминания злополучного яичка был-таки отправлен на амбразуры. Во время очередного сеанса мозгового изнасилования Реника проводили на битву, похлопав по плечу и сопроводив полными надежды взглядами. И Ренегат с безумством храбрых ринулся в бой. — Погоди, Миша, чем Советский Союз-то тебя не устроил? Крепкое государство, идейность, ценностная вертикаль... — Да чем ты меня слушаешь, Лось, государство, на самом деле, хуйня полная, — Горшок совсем не чуял подвоха и был только рад свободным доверчиво (ну, по его мнению) подставленным ушам. — Человек над человеком власти не должен иметь. Вот у Нестора... у Махно, понимаешь, да? Вот у него правильно было. Без ролей, без взглядов, всех собрать, построить крестьянское государство. У него в армии... не сверху он назначал, на самом деле, у него выборные командиры… Ренегат мужественно держался, призвав весь свой могучий интеллект и незаконченную ветеринарную вышку. — Ну и где закончил твой Махно? В Париже, туберкулезником, еще и тапочки шил. Вот и вся политическая программа. — Хуйню несешь опять, Лось. Тапочки, хуяпочки, неважно это на самом деле. Идея важна, понимаешь, да? И-де-я. Идея крестьянской вольницы. Свобода человеческая важна, е-мое. Понимаешь, да? А советы, они не про свободу были, с самого начала, на самом деле. — Пересвет и Челубей сошлись, — прошептал Андрей. — Морглен и Ерофей. — Тапочки и хуяпочки, — взбугагнул Балу, и все тихо захихикали, но быстро заткнулись, напряженно следя за битвой. И глядя на побоище, что пред ними развернулось, они думали, что никогда, никогда не будут больше троллить Реника. Пиздели сами себе, конечно. — Так и Махно твой, про свободу разве? Какая же это свобода, громить помещиков и белых убивать. Разве это не искажение анархической концепции? Безвластие и грабежи. А взаимопомощь как же? Кропоткин... — Кропоткина еще приплел, блядь! — неистово полыхнул Миха. — Время такое было, вре-мя. Нельзя новый порядок, правильный порядок, построить легко и мирно, понимаешь, да, еще и война когда… да блядь, скажешь еще, анархию искажать. Они же как, высаживали рожь там, картошку, а вокруг война, и все посевы сразу... Жрать нечего, конечно, они грабили, чтобы помочь и укрепиться, понимаешь, да? — Михино неистовство возрастало в геометрической прогрессии. — И добился Махно того, чего потом никто не добился, на самом деле, вот это равенство, социализм истинный, не тоталитарный, понимаешь, да? Он единственный смог анархизм... из земли прорастить. Анархист-практик, понимаешь, да? Он после такого мог хоть с дуба ебнуться в Париже, все равно он сделал то, что сделал. И чего никто не сделал больше. А ты... говоришь такое, хуйню несешь, блядь. Пересвет не выдержал, отступил под натиском вражьей силы — Ренегат обвел всех виноватым взглядом, одним прыжком оказался у двери и выбежал в ночь глухую. Остальным остался Миха, распаленный горячей дискуссией и еще более невыносимый. План провалился. Просто провалился. Реник потом еще неделю на всех бухтел и включал Металлику в плеере погромче. * Горшок продолжал духовно и интеллектуально развиваться — начал уже на концертах между песнями свою жизненную философию затирать. Как он настолько в своем сознании преисполнился, что. Остальная группа продолжала думать, как остановить безумие. Андрей думал-думал и придумал. — Бабы нам нужны. Бабы, — и, глубокомысленно подняв вверх палец, важно добавил: — Во! Ну бабы так бабы, решили ребята и после следующего концерта натравили на Горшка самую распутно выглядящую группис. Понадеялись, что распутно выглядящая девчонка как-нибудь там сама возьмет на себя инициативу и наконец заткнет этот поток красноречия своими устами сахарными, но дела пока шли не очень. — Да вообще нет отдельных народов, на самом деле. Русский, беларус, америкос, австралопитек, да хоть кто, мы все один народ, понимаешь, и границ не должно быть, — Миха, конечно, оказался тем еще обольстителем, но девица пока терпела. — Все проблемы, на самом деле, от того что мы друг от друга по странам запираемся. Война, государство, неравенство, тюрьмы, хуе-мое. Девице, видимо, хотелось жить половой жизнью, а не думать о судьбах австралопитеков, поэтому она, кажется, действительно решила брать инициативу в свои руки и пересела к Михе на колени. — Мы как один народ жить должны. И никого над нами. Все равны, понимаешь, да? — еще больше оживился Миха. — И чтобы помогать друг другу, чтобы денег никаких... а то корпорации все эти, олигархи наживаются друг на друге, на нас, а к чему идет все, только к уничтожению. Отказываться от этого надо… Девица поерзала на Михиных коленях, склонилась к его лицу и поцеловала. — Даем по съебам, — одними губами прошептал Балу, и они все дружно дали по съебам. Через пятнадцать минут в коридоре гостиницы раздался женский крик и топот, а потом в дверь номера неистово застучали. — Андрюх, открывай, — гнусно забурчал за дверью Миха. — Ну его нахуй. Андрей максимально страдальчески вздохнул, закатив глаза, и пошел открывать. — Че случилось-то? Он действительно переживал — вдруг коварная фанатка Миху обидела. Или не встал у него. Или еще чего. — Я ей про единство народов, а она ко мне в штаны лезет, — печально всхлипнул Миха. “Пизда”, — подумал Андрей, а вслух произнес: — Ну давай я послушаю, только не грусти. И в этот раз не получилось — только зря Миху расстроили. * Миха катился дальше к вершинам своего красноречия, и все больше пиздел на концертах, донося истину до зрителей. Андрей начал искренне скучать по молодому Горшку, который говорил между песнями только “Сейчас будет старая песенка”, “Басу, басу добавь!” и “Ну пиздец”. Остальная группа то смирялась, то роптала. А потом несомненно гениальный Яша (вот что значит высшее образование!) вспомнил шоколадку “Марс” и решил довести ее до крайней степени. Ириска. “Золотой ключик”. Мои мысли — мои скакуны, мрачно думал Андрей, пока Миха, оседлав своих скакунов, несся в кровавый закат со знаменем панк-рока в руках. — Да гнать их в хуй надо! Попса это ржавчина, понимаешь, она мозги людям разъедает, они совсем думать перестают! А все потому что деньги, деньги, ради денег гонят хуйню, люди слушают хуйню, а потом думают хуйню, и это круг замкнутый, лента Мебиуса, понимаешь, да? Реник неуютно заерзал — он не знал, что такое лента Мебиуса, и почувствовал себя уязвленным. — Рвать эту ленточку надо к чертям собачьим, — размахивал воображаемой шашкой Миха. — Чтобы люди думали, развивались. От попсы весь этот бред в мозгах крутится. И все, что мы можем, что мы должны делать, в чем наш, на самом деле, главный человеческий выбор — чтобы пристрелить эту попсу, как псину бешеную… — Мих, — решительно влез Яша. — Хочешь ириску? Миха опрометчиво не отказался — и через четверть минуты оказался с напрочь заклеенным ртом. Все с облегчением выдохнули, но не тут-то было. Миха не закончил, а когда Миха не закончил, ничто не могло его удержать, поэтому он начал мычать. Все неистовее и неистовее. И неистовее. Как наркоман из короткометражного фильма Андрея Князева “Медитация”. Зловещее мычание становилось все громче и страшнее — словно неукротимый Критский бык вдруг волей богов Олимпа очутился в облупленной гостинице где-то посреди Дальнего Востока. Геракла не нашлось. Все в ужасе наблюдали за смертельной битвой Горшка и ириски. Победила анархия. — Жубы болят, — прожевав ириску, глубокомысленно сказал Миха. — Пиждец. Шука. Способ был признан не только неработающим, но еще и потенциально опасным. — Сука, — проникновенно прокомментировал Шурик. — И так вокалист беззубый, а прикиньте, еще бы шепелявить начал. — Шкрыть пешаль швою штараяшь, — мрачно напел Андрей. * Миха нес свет Махно, Кропоткина и анархоматриархата в массы. Каждый концерт Андрею неудержимо хотелось закрыть лицо рукой и сделать вид, что его тут нет. Ребята не сдавались, и наконец придумали идеальный план, где никто не пострадает. Ну, кроме Михи, но немножко. — Мих. — Андрея, как всегда, выпнули заключать сделку с дьяволом. — Давай поспорим, что ты весь вечер молчать будешь? — Схуяли? — прищурился Миха. — Слабо, что ли? — предсказуемо спросил Андрей, и Миха предсказуемо начал размахивать руками, орать, что на понт он не берется, и что не дождутся они и будут слушать про матушку-анархию, хотят они того или нет. А потом так же предсказуемо согласился, за бутылку коньяка-то. Вечер шел прекрасно — пили, мило общались, подливали пиво насупившемуся молчаливому Михе. Ребята выдохнули с облегчением впервые за годы. Все это время складывалось впечатление, что Миха — это радио (“Наше Горшок-FM”, блядь), у которого в ротации штук шесть песен, которые сменяют друг друга в топе, и нет выхода из этого проклятого круга. Вся группа с энтузиазмом спустила бы половину гонорара, отправляя платные смс на номер 6666, лишь бы первое место заняла благословенная тишина — но такого трека в ротации, увы, не было. Миха таращил глаза, но терпел — видно было, что ценой титанических усилий. Но вечер перестал быть томным, когда разговор зашел о литературе и, кажется, Ренегат, будь он неладен, упомянул Достоевского, которого как раз недавно начал читать. Разверзлись хляби небесные, хлынул буйный поток Михиного красноречия… — А у Достоевского, у него грязь вся эта, а зачем грязь эта нужна? Он больной, на самом деле, — возопил возмущенный Горшок. Ну все, пизда, понял Андрей. И понеслось. — Чернуха эта бытовая, люди копошатся в грязи этой, и выхода нет никуда, проще в окно выпрыгнуть. Ну и кому это говно нужно. Литература, она для мыслей высоких, ну или смешных, на самом деле, это одно и то же почти. Но вот это копошение грязевое, нахуй оно не всралось, только в мрачняк вгонять, для психопатов да для больных, да и то, на самом деле, можно и новости вместо Достоевского читать, одна и та же хуйня будет… Андрей, конечно, выиграл в споре бутылку коньяка, но был не рад. Ох как не рад. * Концерты становились все тяжелее. Ребята даже чувствовали некоторую вину — Миха, конечно, был хуманизацией пиздеца, однако это был свой, родной пиздец, их тяжкий крест, который они должны нести к величию и славе. Но зрители были ни в чем не виноваты, а пиздеж Горшка между песнями становился все трэшовее, и никто не знал, как это прекратить. — От самого Новгорода до Средиземья! Северный флот! — вдохновенно орал Миха в микрофон, и Андрей натянуто улыбался, чтобы скрыть ебучую неловкость. — Тыщу лет без воды! — очень страшно, очень неистово рычал Миха. — Тыщу лет во тьме! Тыщу лет без телок! Андрей испытывал испанский стыд, но продолжал улыбаться. Миха продолжал орать хуйню. — Мих, ты это, может того, — в перерыве между песнями попытался остановить безумие Андрей, когда они отошли вглубь сцены выпить водички, — может не надо там, ну, речи толкать? Миха небрежно отмахнулся, вернулся на свое законное место и заорал: — Тринадцатый век! Папа Римский! Инквизиция жжооооот! “Ну пиздец”, — подумал Андрей. Перед глазами вдруг пронеслась кроваво-красная бегущая строка: заткнуть любой ценой. Немедленно. Балу обернулся к нему и одними губами произнес: — Заткни ему рот чем-нибудь полезным, пожалуйста. Ни бухла, ни еды, ни ириски под рукой не было, поэтому он сделал первое, что пришло в голову — в два шага оказался рядом с Михой, дернул его на себя и поцеловал. Тут же отпрыгнул, конечно. Охуел сам с себя. Бегущая строка сменилась на “Тобi пiзда” — и завертелась по кругу. Миха, которого Андрей обычно видел насквозь, смотрел на него с совершенно нечитаемым лицом, на котором словно проносились все имеющиеся в его арсенале эмоции. Зал взорвался. “Ну все, прощай, карьера, — мелькнуло в голове у Андрея. — Прощай, группа. Прощай, репутация. Не ездите на пароходе, всему конец”. Толпа что-то скандировала. “Полюбас, “Пидоры!” или типа того”, — подумал Андрей, глядя во все еще широко распахнутые в ахуе глаза Михи. А потом вслушался. — За-со-си! За-со-си! Тут Миха заржал этим своим дебильным горшеневским смехом и притянул его к себе. И засосал.