Весенние ночи пахнут сиренью

Сугуру чиркал старой зажигалкой уже несколько минут, но так необходимая сейчас сигарета потухла в очередной раз. Неудивительно, на улице уже два часа шёл непрерывный ливень, а тёмные тучи и не собирались расходиться, полностью застелив собой плачущее небо. Вечерняя апрельская прохлада вкупе с леденящими порывами ветра неприятной дрожью забиралась прямо под излюбленную им чёрную водолазку и домашние спортивки, заставляя то и дело съеживаться. Наконец, сигарета успешно зажглась, и Гето расслабленно облокотился о деревянные перила балкона, наполняя лёгкие долгожданным никотином. Он действительно любил такую погоду. Было что-то волшебно успокаивающе в том, чтобы сидеть посреди ночи в своей комнате, и в жёлтом свете лампы строчить очередные конспекты под равномерные звуки разбивающихся капель дождя, попивая свой домашний аналог американо. Или стоять на этом самом балконе, любуясь не очень-то красочным видом серых многоэтажек и проезжей части, на которой мерцали огни редко проезжающих машин, хоть как-то разбавляющих это уныние. Такое почти стало рутиной, ведь весна в этом году выдалась дождливая. И Сугуру правда ценил, наслаждался подобными моментами, но в этот раз кое-что слишком явно было не так. Из-за внезапного порыва ветра плечи задрожали от холода, без уже привычно накинутой на них сверху чужой ветровки. На балконе царила в этот раз неуютная тишина, без привычных тихих разговоров ни о чем и иногда размеренного чирканья карандашом по бумаге, а в воздухе не витал привычный сладкий аромат. Гето чувствовал себя до безумия непривычно без Годжо рядом. Никто из них толком не понял как, — хотя у Сугуру была мысль, что Сатору что-то замышляет, — но недавно, такой же рутиной, как и перепалки на тему "кто сегодня моет посуду", стали совместные вечерние посиделки на промерзлом балконе. Гето отчётливо запомнил первый такой вечер.

***

Крупные хлопья снега падают и тают на чёрных, как ночное небо сейчас, волосах. Сугуру подносит заженную сигарету к потрескавшимся губам, уже собираясь делать затяжку, — обычный ритуал между учёбой и учëбой. На нём всё та же домашняя, лёгкая одежда, ведь переодеваться для простого быстрого перекура посреди ночи сил не было совершенно. Простой быстрый перекур, ха, как же Сугуру был наивен. Погружённый в свои мысли, наконец хоть на минуту отошедшие от материалов занятий, Гето, даже не обернувшись, сначала не обратил внимание на скрип старой двери балкона, сослав всё на ветер и год постройки здания, но когда плечи вдруг оказались в тепле, накрытые знакомой зелёной ветровкой, он дёрнулся, чуть не выронив сигарету. — Простудишься, придурок, — с тихим смешком раздался сзади знакомый ехидный голос Годжо. И Сугуру действительно удивился, расслышав в нём странные новые нотки, обычно не присущие Сатору. Что-то с оттенком заботы. Гето тряхнул головой, отгоняя мешающие сейчас мысли. Что за чушь, напридумывал себе всякого, в такое-то время. Сугуру повернул голову в сторону, куда уже успел переметнуться сонно улыбающийся Сатору, сразу принеся с собой приторно-сладкий аромат клубники и ещё каких-то сладостей, так им обожаемыми. Ей Богу, Годжо бы стоило выливать на себя чуть меньше десяти литров духов, а то за ним и в конце дня этот ядовитый шлейф тянется. "Ну хоть не сигаретами воняет, как некоторые" — мимолётно подумал Гето, закатив глаза на свои же мысли. Блондин рядом отстранённо зевнул, наконец отлепив глаза от такого же слишком сонного, чтобы удивляться ночному визиту, Сугуру. Разбудил? Да нет, его по утрам десять будильников не берёт, вечно ж на пары опаздывает. Гето вопросительно выгнул бровь, выкидывая потухшую сигарету в пепельницу. Нормально покурить так и не вышло, ну а на что он надеялся, пока с ним живёт аж целый Сатору Годжо. — Чего не спишь? — сквозь тишину прорезался хриплый голос Сугуру. В ответ лишь смешок и пристальный взгляд лазурных глаз. — А ты? Это послужило началом. А возможно, и концом чего-то.

***

Каждый раз что-то менялось: в один день они часами болтали о чем угодно: от обсуждения всех глупых слухов в универе, до рассказов о планах на будущее, в другой молчали, наслаждаясь немой компанией друг друга и редкими звуками улицы. Иногда вдвоем встречали алые рассветы, напрочь игнорируя уже словно налитые свинцом веки, иногда Сатору садился на пол рядом и начинал рисовать в своём альбоме какие-то, видимо, секретные рисунки, которые никогда не показывал. Неизменным оставалось одно: Годжо был рядом. И Сугуру никогда никому не признается, что отдал бы всё, что у него есть, за ещё один вечер в компании этого белобрысого идиота. Ведь ни одна из своих курток теперь не греет так, как греет чужая тонкая ветровка. Ведь балкон уже насквозь пропитался странной, но такой родной смесью запахов сигарет и клубники. Ведь любая поэма о любви, что кто-то посвятит Гето, сразу же померкнет на фоне тихого "простудишься, идиот". Сугуру затянулся сильнее, пытаясь вместе с дымом вытравить навязчивые мысли и воспоминания, коими полностью был забит дряхлый балкон, из головы. Не вышло. Он прекрасно знал, что не выйдет, и не выйдет ещё как минимум вечность. Сугуру никогда не привязывался к людям, никогда не считал, что ему кто-то нужен, он всегда был и справлялся один. С далекого детства мальчик начал предпочитать компанию себя самого, и ни родители, которым по большей части было плевать, ни воспитатели, ни позже учителя в школе, не могли на это повлиять. Гето прекрасно жилось в выбранном самим собой одиночестве. И так было всю жизнь. Так было до появления в стенах их обшарпанного университета, что раньше казался лишь блеклым и серым, яркого и шумного ученика по обмену Сатору Годжо. Сатору Годжо, которого, конечно же не предупредив и не спросив мнения Сугуру, подселили к нему в комнату в общежитии. И Боги, у Гето точно где-то есть список с тысячью причин почему этот эгоцентричный блондин — худший сосед в мире. Включить ночью музыку на всю, пока кое-кто тут пытается учиться, и тебе тоже стоило бы, Сатору, так и до вылета отсюда недалеко? Легко! Внезапно привести к ним в комнату кучу людей, с которыми Годжо как-то успел подружиться за пару недель? Проще простого! Устроить внеплановую вечеринку? Весь вечер потом доставать, напившись? Да, да, да. И ещё куча причин, почему Гето, по хорошему, должен был радоваться исчезновению назойливого соседушки аж на целый день. Но вместо этого он стоял один на промерзлом балконе, и действительно ждал Сатору. Как же низко он пал? Т̶а̶к̶ ж̶е̶ н̶и̶з̶к̶о̶, к̶а̶к̶ и̶ С̶а̶т̶о̶р̶у̶. Ведь на все тысячи причин, почему Годжо невыносим, у Сугуру найдётся ещё тысяча, почему он уже не представляет свою жизнь без этого придурка. Капли дождя, что принесло с собой сильное дуновение ветра, потушили почти докуренную сигарету и растрепали смолистые длинные пряди. Гето зарылся рукой в волосы, что сейчас были распущены, и помассировал кожу головы, всё ещё не теряя надежды перестать думать о всяком бреде, как вдруг коснулся...Заколки? Надо же, он уже успел забыть, что снова надел её. Украшение легко открепилось, сразу освобождая мешающую и лезущую в глаза и рот чёлку, но ему сейчас было плевать. Сугуру покрутил ярко-розовое украшение в руках, глубоко вздохнув и вновь позволив себе вспомнить.

***

Первые лучи недавно пришедшей весны, что ещё не грели, но радовали хотя бы своим присутствием после мрачной зимы, пробивались сквозь наполовину завешенные жалюзи. Сугуру, наслаждаясь тишиной, прерываемой разве что приглушенными разговорами студентов в коридорах, удобно устроился на кровати и читал. Наконец наступили выходные, в комнате спокойно, ведь Годжо ушёл шляться куда-то ещё утром, а только-только заваренный кофе приятно обволакивал всю комнату своим ароматом. Мечта, а не день. И что-то, вернее кто-то обязан был нарушить эту идиллию. — Сугуру-у! — приторно-сладко протянул внезапно (слишком внезапно, черт, он умел тихо подкрадываться) появившийся в дверях подозрительно радостный Сатору. Гето раздражённо выдохнул, всем своим видом показывая недовольство. Ну конечно, не мог же Годжо не приставать к нему хоть один день, на что Сугуру вообще надеялся? Оторвав взгляд от книги, он заметил, что Сатору, уже успевший оказаться в центре комнаты, держал руки за спиной. — Чего тебе? — проворчал Гето, закатывая глаза. Годжо привычно широко и белозубо (Сугуру удивляется, как всё ещё не ослеп) улыбнулся, доставая из за спины ни что иное, как упаковку самых разных ярких, и, очевидно детских заколок. Гето посмотрел на блондина так, будто тот не безобидные украшения показал, а в сотый раз попросил скинуть конспекты. — Ну-ну, Сугу, чего такой злой? — наигранно обиженно протянул Сатору — Я тебе тут подарок решил сделать, а тебе книжки важнее! Годжо с драматичным выдохом сел на край кровати, невинно хлопая длинными белыми ресницами и искренне наслаждаясь секундным удивлением в чужих угольках глаз. — Объяснишь, на что мне сдалась пачка заколок? — окончательно убрав книгу на полку, Сугуру сел ровнее. Любопытство медленно брало верх. А в ответ лишь донельзя довольная ухмылка соседа, сразу переменившегося в лице. — Устал я смотреть на твои страдания с чёлкой, она ж тебе вечно в глаза лезет, бедняжка. Сидишь сдуваешь её каждые пять секунд, на нервы мне действуешь. Вот и решил, по доброте душевной, помочь! — Захихикал Сатору, придвигаясь чуть ближе. Гето вновь закатил глаза, — его излюбленный жест, когда рядом Годжо — всеми силами стараясь не показать ни грамма радости от чужого, даже такого дурацкого, внимания, но странная навязчивая мысль будто назло закралась в голову: значит, Сатору наблюдал за ним? Что это вообще за странный акт заботы? В смятении, и̶ н̶а̶д̶е̶ж̶д̶е̶, ч̶т̶о̶ щ̶ё̶к̶и̶ н̶е̶ п̶о̶к̶р̶а̶с̶н̶е̶л̶и̶, Гето отвернулся, прыснув. — Не неси чушь, вовсе не мешает. Глупый ли ответ? Конечно да. Останавливало ли это Годжо? Конечно нет. Тот лишь хмыкнул, пальцем тыкая в лоб Сугуру. — Да что ты? Себе ж хуже делаешь. Лучше послушай своего личного стилиста на сегодня, сейчас мы всё исправим! Одним движением Сатору открыл пачку, быстро доставая оттуда одну яркую розовую заколку с рисунком, кажется, клубники. Какая ирония. Гето устало выдохнул, вновь поворачиваясь лицом к соседу и ловля на себе хитрый взгляд. Но как бы Годжо не раздражал, отрицать манящую красоту неба в этих глазах было бессмысленно, С̶у̶г̶у̶р̶у̶ о̶т̶р̶и̶ц̶а̶т̶ь̶ д̶а̶ж̶е̶ н̶е̶ п̶ы̶т̶а̶л̶с̶я̶. — Ладно, если потом отстанешь, — Сугуру хотел было протянуть руку, чтобы взять злосчастное украшение, как вдруг Годжо наклонился к его лицу сам, и, отодвинув чёлку за ухо, за считанную секунду, что показалась вечностью, ловко закрепил заколку на смолистых волосах. Сугуру, кажется, перестал дышать. Что, черт возьми, только что произошло? Казалось бы, ничего такого в этом нет, ну заколол и заколол. Ну подумаешь, наклонился прямо к нему так близко, что кажется, ещё чуть-чуть и Гето почувствовал бы его дыхание у себя на губах. Подумаешь, отодвинул прядь волос за ухо, попутно касаясь хрящика и лица. Что за странная реакция? Ему должно быть всё равно, это ведь просто дружеский, да, странный, а чего ещё ожидать от Годжо, но дружеский жест. Моргнув пару раз, Сугуру наконец посмотрел на соседа, который, казалось, удивился себе сам. Не успев ничего сказать, Гето лишь услышал скомканное "ладно, мне пора, там кое какие дела" и, всё ещё пребывая в недоумении, проводил взглядом Сатору, что пулей выметнулся из комнаты. Какого чёрта.

***

В груди неожиданно потеплело от воспоминаний, немного согревая уже откровенно замёрзшее тело. Сугуру покрутил заколку еще немного, и, легко улыбнувшись уголками губ, вновь надел её обратно. На секунду в районе уха ощутилось фантомное прикосновение, и он почувствовал, как вновь чуть участился пульс. Обычная, привычная реакция на прикосновения Сатору, даже на, как оказалось, ненастоящие. И Гето мог сколько угодно отрицать, перечеркивать и в отчаянии не признавать очевидное. Очевидную, безнадёжно топящую любовь к Сатору Годжо. Но сколько бы он не упирался, его душа, тело, и всё то, чем он является упорно говорили, кричали о затмевающих разум чувствах к чересчур громкому и самоуверенному Сатору Годжо, что несмотря на всё вышеперечисленное, заставил Гето чувствовать себя живым среди этой череды повторяющихся событий, вытащил из этого грёбаного дня сурка и безжизненной серости, что на блюдечке преподнесла Сугуру жизнь по приезде сюда. Но Сатору, будто по щелчку пальцев, одним своим появлением разрушил всё то прежнее, что было у Гето, и не оставляя на месте разрухи пустоту, нет, его одного достаточно, чтобы заполонить собой все мысли, всю жизнь Сугуру. Не только этот чертов балкон, вся их комната была до отвала забита воспоминаниями и подростковыми глупыми чувствами. Вот на тумбе лежат резинки, одной из которых Годжо как-то закреплял косичку, что сам заплел Гето, пока тот сидел и п̶ы̶т̶а̶л̶с̶я̶ учился, ведь Сугу, тебе сто процентов пойдёт, ну давай! И Сугуру решил, что правда идёт, да настолько, что на все последующие пары так и пришёл, с заплетенной Сатору толстой косой. Воспоминания тонким слоем осели на самом Гето. Ведь в шкафчике спрятаны два флакона с лаком, что Годжо однажды у̶к̶р̶а̶л̶ по старой дружбе позаимствовал у Утахимэ, неделю после этого бесстыдно ходя с яркими голубыми ногтями. А второй бутылек предназначался Сугуру. И видимо Сатору слишком хорошо знает его, ведь облупившийся в некоторых местах чёрный лак и по сей день украшает смуглые пальцы. И эти воспоминания, эти чувства убивать в себе он не собирался, закрывая глаза на то, как безжалостно они разрывали грудную клетку, будто каждую секунду нахождения рядом с Годжо вырывая сердце. Гето не рассчитывал на взаимность, не позволял даже прокрасться в сознание подобной мысли. Сатору видел в нём лишь хорошего друга, за Сатору было готово подраться пол университета, и Сатору наверняка предпочёл бы любого из них Сугуру. А Гето не из тех, кто тешит себя розовыми сопливыми надеждами до последнего, он привык смотреть на мир без прикрас, даже если там его ожидала сплошная серость и боль невзаимности. И несмотря на всё это, Сугуру всё ещё даже не думал губить и топтать эти чувства. Молча позволял им, словно сорнякам, прорастать в себе, цвести шипами вместе цветков. Цвести, словно те пять васильков в вазе у подоконника. О, Гето знал, что делал, когда дарил их. В памяти ярко вспыхнул вечер, где он вчитывался, щурясь в тусклом свете лампы, в каждую строку, каждую букву в этой несчастной книге о языке цветов.

***

Как бы Сугуру не хотел признавать своё чувство страха перед прямым признанием, оно всегда побеждало, брало верх. Сколько раз он останавливался прямо у двери Сатору, проклиная себя самого за слабость, и, одоленный тем самым страхом, шёл обратно, продолжая молча прятать свою любовь. И именно из-за этого страха им был принят более символичный, более тайный способ признания. Признание букетом. Гето всегда любил цветы, их запах, хрупкую, невинную красоту, что хотелось беречь. Несколько растений даже украшали подоконник их комнаты, а небольшую книжную полку та самая книга об их языке. Идеальный, можно сказать беспроигрышный вариант: Годжо ничего не поймёт, а на душе станет легче, но было одно лишь но. Сколько бы всего он не прочитал, сколько не обыскивал все сайты с подборками красивейших цветов, ничего не отзывалось у Сугуру в душе, никакие их самые прекрасные представители ни капли не напоминали о Сатору. Казалось, даже если он соберёт букет из тысячи цветов, то это совсем ничего не будет значить, каждый из них завянет в ту же секунду на фоне одной лишь его улыбки. И когда спустя часы поисков Гето начал сомневаться во всей этой задумке, когда решил сдаться и продолжить молчать, то увидел на очередной пожелтевшей странице их. Васильки. Цвет, конечно же, первое, что приковало к себе уставший взгляд. Яркая синева лепестков манила также, как и лазурь в чужих заснеженных ресницами глазах. Мельком прочитав кусок текста об их значении, у Сугуру перехватило дыхание. "... Не смею выразить тебе свои чувства." Вот оно, то, что он искал. И оказывается, не нужны были никакие пышные букеты с пёстрыми цветками, о нет, Сатору был достоин больше, чем эта фальшивая напыщенность. Он был достоин искренности. На следующий же день Гето вернулся из цветочного с пятью васильками, вручив их Годжо. И конечно же, Сатору ничего не понял. Простая и совершенно глупая отмазка "это за заколки", на удивление, сработала. Сугуру лишь получил в ответ "спасибо" и ту, самую яркую в мире улыбку, ради которой, подумалась ему, стоило пройти всё это.

***

И только сейчас, дрожа от холода и всматриваясь в ливень за окном в одиночестве, Гето подумал, что возможно ему тогда стоило нормально признаться, а не обрекать на бессмысленную смерть пять невинных васильков. Глупая, глупая это всё была затея. Такая же глупая как и влюблённость в своего соседа. И такая же безполезная. Сугуру кинул окончательно потухшую сигарету в пепельницу, прощаясь с сегодняшними неудавшимися посиделками и промерзлым балконом. С тяжёлым выдохом развернувшись к двери, Гето мимолётно подумал о переезде отсюда напрочь, ведь жить с ним дальше, ежесекундно терпя боль хождения по осколкам собственных чувств было равносильно смерти. Уличный холод наконец отпустил его из своих когтей, уступая место согревающему уюту комнаты и моргающему свету жёлтой лампы, такому же одинокому. И Сугуру с тихим ужасом заметил, что ничего не поменялось. Балкон, комната, аудитория, полная людей, — везде он чувствовал себя одиноким, потерянным в потоке жизни без Сатору рядом. Гето с усилием проглотил ком в горле, опершись на закрытую за собой дверь балкона. До этого дня успокаивающий запах корицы, исходящий от заженных аромо-свеч сейчас хотелось вытравить отсюда навсегда, оставляя лишь приторность клубники. И даже за весь день, пока Годжо здесь не было, эти дрянные духи всё ещё чувствовались всем телом, они пропитали собой всю комнату, всю его жизнь. И будто выстрел в голову, Сугуру вдруг посетила мысль. Что, если Сатору его бросил? Что, если он всё понял ещё давно? Если эти проклятые васильки стали последней каплей? Гето вновь зарылся рукой в волосы, подавляя в себе желание вырвать их с корнями. Он никогда не был пессимистом, но просто не мог контролировать этот поток, добивая себя окончательно. Он никогда не мог просто перестать думать о Годжо. И сейчас, кажется, наступил критический момент. Собственные мысли кричали, орали во весь голос о глупости Сугуру, о никчемности его чувств, о грёбаных васильках, что так похожи на глаза, которые никогда не будут смотреть на него также, как его собственные. Шум мыслей прервал скрип двери. Гето поднял взгляд, уже застеленный пеленой не сорвавшихся слëз, и подумал, что своих желаний действительно нужно опасаться. В дверном проёме стоял Сатору. Насквозь промокший, в той самой зелёной ветровке. На лице не было привычных солнцезащитных очков, о нет, на Сугуру прямо смотрели два ничем не прикрытых василька. В глазах напротив смешалось несчётное количество чувств, среди которых поблескивали и решительность, и искренность, и на глубине таился такой ему знакомый, доселе не виданный у Годжо страх. Их разделяло меньше метра, что казались бесконечностью. Гето ни на сантиметр не оторвался от двери балкона, сложив руки на груди с таким невозмутимым видом, насколько возможно при условии, что он ждал и убивался по этому придурку весь день, а тот просто стоит в грëбанном метре от него. Всё, что успел сделать Сугуру — открыть рот в обрывке вопроса, прежде чем Сатору оказался прямо перед ним, за секунду легко преодолев ту бесконечность между ними. И прежде чем Гето заметил у него в руках пышные ветки сирени. Он не верил собственным глазам в который раз. Неудачная шутка? Совпадение? Не мог же Сатору... — Тебе стоит закрывать свои книжки, знаешь ли. Гето оторвал взгляд от сирени, удивлённо и совершенно потеряно таращась на Годжо, что улыбался, как ни в чем не бывало. Но это была не та широкая улыбка или уже выученная ехидная ухмылка. Нет, нет, нет, это было что-то новое. Что-то искреннее, лёгкое, и нежное таилось во вздернутых уголках губ, в чуть прикрытых белыми ресницами глазах. Похожее Сугуру услышал и почувствовал ещё тогда, на балконе. Сатору протянул ему сиреневый букет, попутно задевая чужие сухие костяшки тёплых рук, но теперь уже не удивляясь себе же, не собираясь убегать. Гето сжал ветки в руках, чувствуя на себе падающие с цветков капли, пока такие же грозились вот-вот сорваться с собственных чёрных ресниц. И всё, что Гето успел, это хрипло шепнуть в ту преодоленную ранее бесконечность между ними... — Ты... ...Прежде чем его губы накрыли чужие. *** На последней странице было аккуратно выведено:

"Сирень — символ весны и первой любви"