Я постараюсь быть сильнее своей любви

***

– Шаст, у него семья, не дай ему все испортить, – голос Димы отчетливо оседает в памяти и склеивается с этими словами, поэтому эта фраза будет звучать набатом в голове именно в его исполнении. Антон докуривает вторую сигарету и, выдыхая дым, бормочет: – Я постараюсь. – Постарайся, Шаст. И Дима уходит, а Антон продолжает стоять на морозе, курит третью. Наверное, стоило бы остановиться, но не получается. Ни с сигаретами, ни с Арсением. С сигаретами в принципе можно не останавливаться, но лучше бы наоборот. Кончено, им с Арсом надо остановиться. Конечно. Но остановиться в чем? Что между ними есть? «Все есть» – прорывается в голове своим собственным голосом. «Ничего нет» – перебивает голосом Арсения. Нет, Антон не сошел с ума, хотя лучше бы сошел. Лучше бы все это был сон, галлюцинации и бред сумасшедшего. Им работать вместе, но почему-то это вообще не аргумент. Почему-то это вообще не щекочет нервы и не вызывает беспокойства – ну работать и работать. Делов-то. Им играть на сцене. Это тоже не аргумент. На сцене между ними химия, потому что по-другому и быть не могло. Когда Антон его увидел впервые, когда впервые пожал руку и когда Арсений улыбнулся ему впервые, тело прошибло током, во рту пересохло и казалось, что это все от того, что ну человек пиздец какой другой. Потому что все вокруг Антона жмут руки крепко и руки эти неприятные, грубые, шершавые даже, а Арсений пожал руку тоже крепко и вместе с тем мягко, даже деликатно, а ладонь у него оказалась холодной, но приятной. Потому что все вокруг стараются рукопожатие прекратить, когда замечают, что ладони у Антона потеют, Арсений же будто намеренно задержал свою руку на секундочку. Потому что Арсений другой. Просто другой. Никаких других причин. И они спелись, сошлись характерами, шутками, чувствами юмора, миниатюрами, идеями, склеились, сцепились – называйте как хотите – но на сцене у них все получилось сразу, когда они остались вдвоем. Это вшестером, а после вчетвером пришлось срабатываться, а вдвоем у них все получалось. Арсений другой, он думает по-другому, у него шутки ни разу не похожи на все то, что Антон видел за годы в юморе, да Антон и не уверен, что тот шутит вообще – может, в голове Арсения это и не шутки, но это абсолютно неважно, потому что Антона как раз и цепляет то, что Арсений другой. Какие еще аргументы? Сохранить дружбу? Это тоже не аргумент. Дружба эта никуда не денется, потому что это уже и не дружба, а передружба скорее. Ну когда конкретно так передружили уже. Можно было бы сказать, что Антон тактильный и со всеми так дружит, но это неправда. Арсений вообще не тактильный, но можно сказать, что исключения случаются, но это тоже не будет правдой. Правда в том, что Антону нужно касаться. А Арсений ему касаться позволяет. Арсений этой его потребностью касаться пользуется. Пользуется на сцене, когда нужно отыграть – да что угодно, пользуется в гримерке, когда падает на стул рядышком и прижимается плечом, пользуется в автобусе, тихонечко убирая подлокотники между сиденьями. Антон пользуется тем, что этим пользуется Арсений. Если Арсений сидит на диване, то Антон заваливается ему головой на колени и ждет, пока тот запустит руку в волосы. Если Арсений стоит на сцене близко, то Шаст подходит еще ближе. Если тот касается, то Антон тоже касается. Потому что не может не. Поэтому дружба тоже не аргумент. А что аргумент? Тот факт, что Арсений женат? Это и правда было хорошим аргументом. Ключевое слово: было. Все это было аргументом ровно до тех пор, пока в одном из баров, стоя вдвоем в курилке, хихикая и пополам раскуривая сигаретку, они не целуют друг друга. Это именно так и было – целуют друг друга, потому что непонятно, кто кого первый поцеловал. Потому что Антон запнулся о какой-то ящик, потому что Арсений подхватил его под руку, потому что сигарета выпала, потому что они соприкоснулись лбами, опаляя друг друга горячим дыханием с нотками алкоголя, потому что потянулись друг к другу одновременно и поцеловали друг друга тоже одновременно. Потому что штамп в паспорте для Антона не аргумент, когда есть чувства. Так и не найдя аргументов, почему нужно постараться, он поднимается в офис. Там почему-то шумно, но среди множества голосов, он улавливает счастливый смех Арсения. Он улавливает какие-то обрывки фраз, какие-то пожелания и когда, наконец, открывает дверь, понимает мгновенно: у Арсения родилась дочь. А вот это уже аргумент. На Антона оборачиваются, но тут же про него забывают, а он стоит в дверях и не может пошевелиться. Арсений цепляет его взгляд и смотрит, не отрываясь. В этом взгляде Антон читает извинения. Извинения за что? За то, что Арс счастлив? Антон мотает головой – нет, за это не надо извиняться.

Я не буду тебе мешать, если ты будешь вдруг счастлив...

Я буду просто летать воздухом – чтобы ты им дышал.

И Антон ему улыбается. Улыбается искренне, потому что не может по-другому, и одними губами произносит: «Поздравляю». Арсений считывает. Им вообще не нужны слова, чтобы понимать друг друга. Поэтому вместе со словами Арсений считывает и другое. Считывает, что Антон постарается. Антон постарается. Постарается отпустить его, постарается не мешать, постарается быть рядом, если тому это нужно, и постарается засунуть свои чувства куда подальше. Голос Димы в голове в этот момент начинает выстукивать ритмичное: «Шаст, у него семья, не дай ему все испортить». И Антон дает обещание себе и Арсению, что постарается.

Я постараюсь быть сильнее своей любви…

***

«Шастун у нас звездочка, Арсений, у него впереди будущее, что ты можешь ему дать?» – звенит в голове почему-то голосом Стаса. Наверное, потому что звучит так же противно, как и голос Стаса. Хотя Стас ему и правда это говорил, но если быть совсем точным, говорил не так: – Шастун у нас звездочка, Арсений, у него впереди будущее, не дай ему проебать это. Арсений ничего не ответил. Да и что тут скажешь? «Что ты можешь ему дать?» – это Арсений уже сам добавил, потому что и правда, что он может ему дать? Ничего не может он ему дать. Он себе-то ничего дать не может, даже просто быть – не может. Приходится надевать на себя тысячи костюмов и образов, приходится врать и уходить от ответов, как когда-то много лет уходил от себя самого. И что? Далеко ли ушел? Стоило одному яркому, высоченному и улыбчивому появиться в его жизни, как все эти попытки спрятаться от самого себя обнулились в считанные секунды. Что он может ему дать? Они в России и они на телеке – и это громче всяких объяснений. Что он может ему дать? У них на четверых сотни тысяч поклонниц, у Антона есть девушка, популярность, куча приглашений куда-то. У него самого есть штамп о разводе, одинокая Питерская квартира и не сбывшаяся мечта сняться в кино. Антон выглядит счастливым, что Арсений может ему дать?

Но я не буду тебе мешать, если ты будешь вдруг счастлив,

кругами будет ходить другая…

Ничего Арсений ему дать не может, поэтому отдает всего себя. Отдает себя в мимолетной поддержке, когда Шастун волнуется перед концертом, отдает себя в скрытой заботе, когда подсовывает ему шоколад (молочный, с орехами, как тот любит) за обедом и следит, чтобы хотя бы одна банка энергетика для Антона всегда оставалась. Отдает себя в шутках, чтобы заставить смеяться и отвлечь от грустного, отдает себя на сцене, потому что уж где, если не на сцене, можно наконец отдать ему себя всего.

Я буду просто летать воздухом – чтобы ты им дышал.

Арсений смотрит на кружочки Шаста с собакой и улыбается. Потому что ну как, как не улыбаться, когда от того счастьем веет за сотни километров в такие моменты, даже в пикселях экрана передается.

Я – каждая встреченная тобою собака на дороге.

Арсений смотрит сторис и кружочки из Испании и записывает что-то в ответ. Потому что вроде как может и хочет, но на деле просто не может не. Потому что так – хоть чуточку, хоть на секундочку, но ближе. Ближе на легальных основаниях. Арсений слушает музыку. Все чаще в плейлистах попадаются не совсем привычные песни. Потому что Шастун слушает все подряд и кидает ему все подряд в личку. Арсений не против.

Сквозь все песни ты будешь слышать мой голос,

особенно – сквозь свои самые любимые.

Он готов слушать все, что появится в этом чате, лишь бы этот чат был не пустой. – Ты останешься после мотора? – спрашивает Сережа. – Или опять сольешься? – Я постараюсь, – отвечает Арсений.

Я постараюсь быть сильнее своей любви…

***

– Шаст, не смотри так на меня… – Как? – Как будто… – Арсений осекается, смущается даже. – Ладно, неважно. Уходит. – Ладно, – отвечает Антон уже закрытой двери. Но смотрит все равно, потому что не может не смотреть. Жадно глотает каждое мгновение, каждый звук, каждое движение, каждое слово – поглощает все в те моменты, когда хотя бы номинально рядом. Потому что все это для него как воздух и ему мало, все время мало и он порой чувствует, что задыхается. Долго ли это будет продолжаться? Сколько Антон еще продержится? Непонятно. Но он старается. Он ведь обещал – постараться. И он старается. Непонятно для чего старается, ведь Арсений в разводе. Непонятно, почему голосом Димы все еще в голове продолжает стучать ненавистное: «Не дай ему все испортить». Испортить что? Кому ему? Антон пытается адресовать это себе, но в голове с бесконечным отчаянием и все четче и четче эти слова начинает перекрикивать свой собственный голос: «Что если я пообещал невозможное?»

Я постараюсь быть сильнее своей любви, ЕСЛИ это возможно.

***

«Че больно? А-а-арс, че больно?» – голосом Шастуна проносится в голове. Больно. Но Арсений старается скрывать свою боль, старается прятать чувства – выходит у него плохо. Может, поэтому его не берут в кино, потому что если он с такой ролью справиться не может, то что говорить о кино? «Ладно, не время заниматься рефлексией, с учетом того, что она тебе не свойственна» – говорит сам себе Арсений и усмехается. Зато свойственна Антону. О нем Арсений тоже старается не думать. Но это у него тоже не получается. Хотя бы так часто не думать – не получается тоже. И иногда ему самому кажется, что он вот-вот взорвется от этих стараний. Но нет, он не взрывается. Встает утром, надевает маску и продолжает стараться. И так каждый день. До тех пор, пока Антон не скидывает ему, кажется, уже в четвертый раз песню Лазарева – «Сдавайся».

Я постараюсь быть сильнее своей любви, ЕСЛИ это возможно.

И он сдается.

***

Они оба сдаются. Потому что не могут не. Потому что для них с самого начала это не было возможным – быть сильнее любви. Смешно даже. Они сами давно уже только из этой любви к друг другу и скроены, вытканы, вышиты. Они погрязли в ней, потеряли себя до такой степени, что чтобы снова себя вернуть и обрести, чтобы выкарабкаться из этой пучины, им нужно быть не просто номинально рядом, им нужно быть вместе. И они будут.