all i wanted

      

И ты можешь перестать обижаться и злиться

Все решится само собой

Феликс быстро вытирает слёзы тыльной стороной ладони и, сильнее укутавшись в плед, отворачивается. Хёнджин глубоко вздыхает, снимая нервозность, и, подойдя к столику, садится на стул напротив. Виснет тяжёлая тишина. Слов было слишком много, но ни одно не хотело срываться с губ. Хёнджин решает начать издалека. — Он ничего не сделал с тобой? Кокон вздрагивает. Возможно, Феликс усмехнулся, может — пожал плечами. — Ты сам всё видел. Хёнджин едва слышит его голос, но, разобрав слова, устало вздыхает. — Я рад, что он не тронул тебя, но очевидно, что он задел тебя иначе, — Хёнджин с осторожностью подбирает слова, боясь подорвать и так хрупкое состояние Феликса. — Он что-то сказал тебе? — Очевидно, что да, — бросает Феликс с издёвкой. Наверняка он закатил глаза или плотно сжал губы, выказывая недовольство. Хёнджин потерянно оглядывает бар, замечает любопытную мину Минхо и вопросительно смотрит на него. Тот пожимает плечами и качает головой. — Феликс, — Хёнджин взывает к нему, подаваясь всем телом вперёд. Он хмурится, в глазах — непонимание и страх. — Поговори со мной, пожалуйста. Я не понимаю, почему ты так ведёшь себя. Кокон из пледа заметно поник. Феликс поворачивается совсем немного — виден лишь кусочек его лица, неразличимый, но заставляющий сердце Хёнджина болезненно сжаться. — Ты всегда был честен со мной? Хёнджин хмурится ещё больше; он чувствует себя оскорблённым и раненным в самое сердце. — Да, — отвечает он уверенно, искренне не понимая, почему Феликс начал сомневаться. — Почему ты спрашиваешь? — Ты правда не понимаешь? — Феликс поворачивается ещё больше, слабое освещение бара падает на его лицо, подсвечивая подсохшие дорожки слёз. — Я жалею, что связался с вами двумя. Ту-дум. Сердце уходит в пятки. Кажется, что остановилось всё: и время вокруг, и процессы в организме Хёнджина. Он смотрит на Феликса неверящим взглядом, его зрачки дрожат, не предвещая ничего хорошего. — Что? Феликс наконец полностью разворачивается, вонзаясь в Хёнджина взглядом полным обиды и злости. — Такое чувство, будто я для вас не больше, чем просто возможность доказать друг другу свою крутость. Почему я стал частью вашего конфликта? Хёнджин качает головой; его губы раскрываются, слова застревают где-то в горле — он чувствует себя рыбой, выброшенной на берег. — Я не понимаю… — к концу фразы его голос затихает. — Что Ву сказал тебе? Феликс кисло усмехается. — Что ты такой же, как и он. Если кратко, — он нервно срывает с себя плед и вешает его на спинку стула. — Что как только ты получишь то, что хочешь, бросишь меня и забудешь. На Хёнджине лица нет. Он качает головой. — И ты веришь ему? Тому, кто уже ранил тебя? — голос Хёнджина. — И не веришь мне? Тому, кто… — он опускает голову и усмехается. — Неужели наши отношения ничего не значат для тебя? — Не переводи стрелки, — холодно отвечает Феликс, плотно сжимая губы. — Скажи мне, почему ты на самом деле возился со мной. — Возился? — Хёнджин вскидывает голову, смотрит на него оскорблённо и поистине грустно. Глаза его — два блестящих блюдца, до краёв наполненных болью. — Феликс, называть то, что между нами, вознёй — преступление. Я никогда не возился с тобой, для меня большое счастье и настоящее удовольствие быть рядом, — Хёнджин, не сдержавшись всхлипывает, однако в его глазах ни слезинки. Феликс вздрагивает от неожиданности. — Почему ты веришь тому, кто потерял тягу к жизни, пристрастился к запрещённым веществам и увидел радость в том, чтобы ломать жизни другим? Феликс не находит ответа, только смотрит на Хёнджина потерянно и царапает бока кружки. Хёнджин воспринимает это за возможность продолжить. — Ву — потерянный человек, Феликс, — Хёнджин смотрит на него с надеждой. — Он давно не понимает, что хорошо, а что плохо. Я понятия не имею, что так повлияло на него, что он начал стремительно угасать. Я виню себя в этом, ведь я был его близким другом в то время. Как бы я ни помогал ему, он отвергал всякую помощь — что-то неумолимо тянуло его в эту пропасть. И он упал. Смотрит на всех со дна, завидует другим и пытается утянуть за собой. Сломать. Он не знает, как радоваться жизни, и поэтому стремиться лишить этого и других. Феликс царапает кружку особенно сильно — она со звоном отскакивает от его рук, расплёскивая чай. Он пустым взглядом смотрит на капли на ладонях, рукавах и столе. Хёнджин торопливо тянется за салфеткой и вытирает руки Феликса — тот позволяет делать это. — Я никогда не врал тебе, Феликс, — Хёнджин тщательно промокает салфеткой его кожу. — Всё, что ты видел и слышал до этого и видишь и слышишь сейчас, — чистая правда. Незаметно салфетку заменяют тёплые ладони Хёнджина: он накрыл их своими и осторожно сжал, побуждая Феликса посмотреть на него. — Я и не думал до того, как встретил тебя тогда на крыше, что смогу вот так держать тебя за руки, — он слабо улыбается, кидая взгляд на замочек из их пальцев. — Я ценю каждый момент, проведённый с тобой, потому что они для меня — настоящее сокровище. Феликс продолжает молчать, внимая тому, что говорит Хёнджин. — Я понимаю, что ты чувствуешь после всего того, что Ву наговорил тебе. Я представляю, насколько тебе тяжело и как яростно сомнения борются друг с другом в твоей голове. Но я готов хоть миллион раз на поступках доказать тебе, что я не Ву, что я не то, что он тебе рассказал про меня, и что я действительно хочу заботиться о тебе. Мы знакомы лично недолго, но я знаю тебя столько же, сколько и Ву. И если он за это время смог увидеть в тебе только оболочку, я же вижу в тебе причину становиться лучше и расти. Чтобы ты ни в чём не нуждался и ничего не боялся. Феликс слегка хмурится, Хёнджин судорожно сглатывает, выдавая нервозность. — Ты мне нравишься, Феликс. Я люблю то, что сформировалось между нами за такой короткий промежуток времени. Я люблю нас. Поэтому я приму любое решение, которое ты примешь сейчас. Но, — Феликс непонимающе хлопает глазами, Хёнджина всего потряхивает, — я попрошу тебя быть смелее в своём решении. Не поддаваться соблазну безопасности зоны комфорта. Противостоять страху, что впился в тебя клешнями и мешает двигаться дальше. Рот Феликса изумлённо раскрывается, он хочет сказать что-то, но может лишь часто моргать озадаченно и растерянно двигать губами. Милашка. — Я хочу быть с тобой. Я хочу доказать тебе, что любить не страшно. Хочу показать тебе, что доверять не так сложно, как кажется, — Хёнджин широко улыбается, зубы показываются за губами; его глаза на грани слёз, а сам он, уже не скрывая, дрожит всем телом от перенапряжения. — Ты дорог для меня. И я не хочу, чтобы какой-то обиженный жизнью человек, отрёкшийся от помощи всех близких ему людей, ставил точку на нашей с тобой истории. Феликс снова плачет. Хёнджин глотает слёзы и смотрит, как плечи Феликса мелко подрагивают. Хёнджин задумывается о том, как часто за эти несколько недель Феликс плакал, и тихонько усмехается: он очень смел в проявлении своих эмоций. — Мне обнять тебя? — осторожно предлагает Хёнджин. Феликс качает головой несколько раз, роняя слезинки на джинсы, и злобно трёт глаза костяшками, словно пытаясь загнать слёзы обратно. Хёнджин едва сдерживает порыв подорваться с места и крепко-крепко обнять его, но он, остановленный кратким жестом, может лишь смотреть и ждать. — Мы можем выйти на улицу? — сипит Феликс, смахивая слёзы с уголков глаз. — Конечно, — с энтузиазмом вырывается из Хёнджина, и они выходят из «Дыры» под внимательный взгляд Минхо. Хёнджин идёт рядом, вложив ладони в карманы, и поглядывает на Феликса с незавидной частотой: тот едва слышно хлюпает носом и пинает встречающиеся на пути камешки, но морщинки от волнения и обиды разгладились на его лице, придав выражению спокойствие, которое Хёнджин был только рад увидеть. Он не сразу понимает, что они идут к тому самому ангару с крышей, на которой они впервые встретились. Делал ли Феликс это намеренно или его ноги ведут в такое значимое для них место неосознанно? Сегодня тихо: сверчки молчали, город непривычно онемел и померк в лёгкой дымке смога, птицы сонливо клевали на ветках деревьев и время от времени срывались с них из-за резких звуков. Казалось, будто весь мир задержал дыхание и прислушивается к разговору двух раненных сердец, неумолимо тянущихся друг к другу. Ворота в ангар скрипят, пыль, едва подсвечиваемая скудным светом из окошка наверху, поднимается с поверхностей, эхо их шагов раздаётся в гараже. Совсем быстро они выходят на крышу. Убежище Хёнджина мало изменилось; разве что стало менее опрятным от того, что его хозяин значительно реже посещал его. После дождя у стен разлилась рыжеватая из-за кирпича вода, в покрышках скопились мутные лужицы, в бочке плавали бычки; пахло сыростью и мокрым бетоном. Совсем не уютно и не романтично, если так подумать, но события, когда-то случившиеся в этом месте, окрашивали беспорядок в сладкий розовый цвет. — Когда ты был здесь в последний раз? — интересуется Феликс, ведя пальцем по перилам. — В ночь после нашего свидания, — Хёнджин тепло улыбается приятным воспоминаниям. — Не хотелось идти домой, состояние было какое-то… уязвимое и хрупкое. Хотелось пробыть в нём как можно дольше. — И ты сидел здесь и писал ту самую песню? — Феликс впервые за вечер смотрит на него осознанным взглядом. Хёнджину становится значительно легче. — Типа того, — он закусывает губу и отводит взгляд, выдавая смущение. Феликс смотрит на него, не отрываясь, будто бы ищет что-то новое, невиданное ранее, вглядывается в него пристально, будто пытается пробраться взглядом под кожу, чтобы увидеть то, что Хёнджин мог скрывать. Но он видит всё то, что видел до этого: искренность, нежность, обожание и ещё… хрупкость. Именно её он не замечал ранее. Сейчас Феликс понимает: Хёнджин романтик до мозга костей, ранимый и слишком уязвимый перед сложным чувством любви. Именно это он скрывал всё это время, цепляя на себя маску уверенности и безразличия. Она была ему не к лицу. — Хёнджин, — шепчет Феликс. Хёнджин переводит взгляд на него, и волнение в его животе завязывается крепким-крепким узлом. — Я такой дурак. Волнение пропадает так же быстро, как и появляется: Хёнджин, не теряя минуты, утягивает его в самые крепкие, самые тёплые объятия, за пределами которых, казалось, не существовало ничего более. Феликс обнимает его в ответ, утыкается лицом ему в шею и качает головой. — Что? Почему? — Хёнджин очаровательный: он звучит растерянно, а его хватка вокруг Феликса непривычно слабоватая. — Я постоянно думал только о себе. За одно мгновение происходит слишком много: Хёнджин обхватывает его лицо руками, удерживая его на уровне своих глаз, и хмурится. — Что ты такое говоришь? — Я думал о том, что ты чувствуешь, только в самый последний момент, когда уже делал тебе больно своей предубеждённостью, — Феликс кладёт собственные ладони поверх чужих на щеках и легонько сжимает их. Сердце Хёнджина ёкает. — Поддаваясь страху, я закрывал глаза на твои чувства. — Ликси… — брови Хёнджина сходятся на переносице, большие пальцы торопливо оглаживают щёки в попытке приободрить. — Если бы ты– — Я всегда хотел, чтобы меня просто любили. Мне казалось, что этого будет достаточно, чтобы понять, что я из себя представляю и что я заслуживаю, но… — Феликс убирает его ладони со своих щёк и переплетает с ним пальцы. Глаза Хёнджина загораются, губы приоткрываются от неожиданности. — Хёнджин, за эту неделю я понял, что быть любимым мало. Сердце Хёнджина пропускает удар. Феликс жуёт губу, смотря на их руки. — Только любя, ты можешь позволить другому любить тебя, — Феликс поднимает свой взгляд на Хёнджина, они смотрят точно друг другу в глаза. — И последняя неделя раскрыла смысл этого высказывания сполна. Я понял, что я не только любим, но и люблю. И люблю так сильно, что я разобьюсь, если потеряю причину своей любви, — он переходит на шёпот. — Тебя. Хёнджин дрожит. Из-за волнения, страха неизвестности, неопределённости. Из-за Феликса, что стоит перед ним, обнажающий свои чувства, приоткрывающий занавесу на постоянно прикрытое колючим покрывалом изуродованное шрамами сердце. Из-за собственных чувств, которые оказались взаимными. Он сжимает пальцы Феликса в своих и ждёт. — Поэтому когда Ву сказал то, что сказал, — Феликс сглатывает гулко, — моя жизнь на время сломалась. Он воспользовался тем, что я доверчивый и принимаю любую информацию за чистую монету. — Он роняет голову вперёд. — Прости меня. — Эй, милашка, — Феликс вздрагивает. Неуместное «милашка» глубоко тронуло и вызвало приятное тепло в груди: некогда раздражающий псевдоним теперь звучал приятнее собственного имени. Он неуверенно поднимает голову и, завидев нежную улыбку на губах Хёнджина, расслабляется. — Я знаю. Я не виню тебя. Тебе не за что извиняться. — М-мне есть за что извиняться, — Феликс заикается, хочет выбраться из хватки рук Хёнджина, чтобы закрыть лицо, но тот не позволяет. — Я должен был не слушать его вообще и доверять тебе. — Начать доверять после предательства тяжело, Феликс, — Хёнджин поглаживает костяшки на его руках большими пальцами. — И я понимаю это. И готов ждать тебя столько, сколько потребуется. — Так нельзя… — Феликс тянет на грани хныка и куксится. Хёнджин усмехается. — Тогда не заставляй ждать меня, милашка, — он выпускает его руки из своих и обхватывает его талию, притягивая к себе ближе. Феликс шумно вздыхает. — В свою пользу могу сказать, что так тебе будет только проще избавиться от проблем с доверием. Они так близко, что подайся вперёд — и их губы встретятся. Ладони Феликса ложатся на грудь Хёнджина — будто бы там их полноправное место, — а его взгляд судорожно перескакивает от губ к его глазам. — Ты безнадёжный романтик, — шепчет Феликс, обдавая его губы тёплым дыханием. — Кто будет добровольно помогать кому-то с такой серьёзной проблемой? — Я хочу быть с тобой, — их лбы мягко сталкиваются. Между носами — пара сантиметров, между губами — чуть больше, и это издевательство. — Что плохого в том, что я хочу помочь тебе и быть рядом? Больше мне ничего для счастья не нужно. Феликс скрывает горячее смущение за шумным смешком и сжимает одежду Хёнджина в кулаках. Вот бы потянуть его на себя, чтобы его губы наконец накрыли его и всё стало бы предельно ясно без слов. — Ты сводишь меня с ума, — лепечет он, смотря на него из-под ресниц. — И именно поэтому я не пойду на поводу у своих страхов и… — И? — нетерпеливо подсказывает Хёнджин, сталкивая кончики их носов. Феликс заворожённо смотрит в его глаза и, почувствовав манящее дыхание на губах, выдаёт скороговоркой: — И не буду заставлять тебя ждать, — руки Феликса скользят выше, нависая над его шей, и мягко, чувственно обхватывают её. — Давай попробуем, Хённи. Я буду стараться сделать всё возможное, чтобы ты не пожалел о своём решении. — Не говори глупостей, — нежно улыбаясь, шепчет Хёнджин. — Как я могу вообще пожалеть об этом? — Ну там… — пытается возразить Феликс, но: — Даже не пытайся, — проговаривает Хёнджин на выдохе. — Мы вместе, и мы будем счастливы, даже если будет очень сложно. И эта фраза делит мир Феликса на «до» и «после». Конечно, все волнения и тяжести на душе за один миг не отпустили его и облегчение не накрыло его с головой, но он наконец понял, что всё возможно: избавиться от страха, обрести долгожданные крепкие отношения и наконец стать счастливым в полной мере. Сейчас, когда глаза Хёнджина близко настолько, что он почти тонет в них, когда его тепло окутывает его, не позволяя ночному ветерку добраться до его кожи, когда он говорит так сладко и обнадёживающе, Феликс верит, что всё будет действительно хорошо. — Да, — подушечки пальцев одной руки касаются подбородка Хёнджина, — ты прав, Хённи. — И напоследок он говорит прямо в губы: — Я верю тебе. Тепло. Мягко. Безопасно. В груди щемит от нежности, с которой Хёнджин целует его, медленно и не торопясь смакуя вкус его пропитанных слезами и чаем губ. Феликс сильнее хватается за ткань на его груди, трепетнее водит подушечками пальцев по его челюсти и чувствует, как голова кружится от дурманящей лёгкости. Это поцелуй со вкусом боли и сомнений, слабо горящей надежды и по кусочку собирающегося доверия. Но его послевкусие дурманит как ничто другое: капля храбрости и нотка веры, долгожданное облегчение и пузырящееся на языке счастье. Феликс отрывается от губ, которые хотелось целовать, не переставая, и говорит совсем тихо: — Спасибо большое, Хёнджин. Хёнджин заправляет выпавшую прядь за ухо. — Ещё рано благодарить, — он не сдерживает порыва провести ладонью по слегка завившимся светлым волосам. — Но всегда пожалуйста, милашка. Феликс улыбается ему широко и лучезарно и, ведомый прекрасным чувством, ныряет в тёплые объятия Хёнджина. В объятия, которые передадут всё то, что сложно выразить словами. И только сейчас город оживает, вторя их дыханию сигналами автомобилей и игриво мерцая своими огоньками.