Hair cutting

And he cried over nothing. So, there`s nothing I could do to stop him for cutting His long beautiful hair off.

С тех пор, как Сигма появился в Смерти небожителей, Николай не успокаивался ни на секунду. Думал ли он о предстоящих заданиях, разрабатывал ли новые планы вместе с Достоевским — необычный во всех смыслах эспер занимал его сознание, всегда оставался в уголке этой клетки. Сидел рядышком на собраниях, с лицом едва родившегося котенка наблюдая за схемами, тихо разбирал и собирал оружие, приходил во снах. Окончательно Гоголя добило то, как он обращается с волосами. Если Федор грыз ногти, оставляя кровавые лунки на бледной коже, то Сигма накручивал на пальцы локоны, выдирал с корнем. Они выпадали и сами: из-за скудного питания в прошлом, недостатка витаминов, взвинченных нервов. Гоголь часто присматривался к скамейкам и креслам, на которых сидел его новый друг, и находил тонкие фиолетовые и белые волоски. Собирал их, как кошачью шерсть, хихикая, и думал, какие привороты сделать с ними можно. А когда они сблизились еще немного, Сигма позволил себя расчесать. Тут начался николаев персональный ад. Волосы у новенького были длиннющие, до середины бедра, и неухоженные: ломкие, секущиеся. Гоголь их брал нежно в охапку, сняв перчатки, расчесывал и укладывал волосок к волоску. Подстриг ровно кончики. Достал кучу масок, оздоравливающих бальзамов. Через волосы Сигмы он словно лечил свою душу — и клетка в голове на это время переставала так давить. Белый и фиолетовый, молочный и сиреневый, слоновая кость и бледная фиалка. Молоко и ежевика. Лилии и лаванда. Гоголь сходил с ума и осторожно, невесомо почти, вжимался носом в затылок Сигме, чтобы утонуть в них. Тот пугался. Смущался. Отнекивался. Не приходил подолгу, не показывался на глаза. Потом стал спокойнее: понял, что у Николая свои законы в голове и лучше ему подыгрывать. Потом ему понравилось, и они начали видеться каждый вечер. Федор грыз ручку в соседней комнате, корпел над чертежами, а Николай водил мягкой расческой по чужим волосам. Его отрада, его отдушина — Сигма и его прелестные, силами Гоголя восстановившие упругость и блеск, локоны. Он мог расчесывать их хоть всю ночь, словно под гипнозом. Сигма и не был против: он, кажется, вообще задремал, потому что на воркование Николая не реагировал никак. Обычно он смущенно вздыхал или потряхивал головой, а сейчас, ссутулясь, опустил ее, иногда машинально поднимая, чтоб было удобнее. Гоголь убрал расческу и разделил волосы на три части. Перекинул левую над средней, перехватил ловкими пальцами, накинул на них правую. Коса всегда выходила ладная, аккуратная, толстая — толще, чем его. Всегда нелепая из-за переплетения цветов, но в нелепости своей восхитительная. Пока Сигма спокойно дремал, Николай всем существом чувствовал, что тонет. С тех пор, как он встретил Достоевского, ему еще не было настолько хорошо. Кровавые представления и убийства приносили удовольствие, схожее с ранением отравленным наркотиком ножом: слишком много всего сразу, так больно терпеть и словно бы умираешь, а потом еще хочется — понравилось все же. Федор знает, что ему нужно, он умеет пролезать между прутьями клетки, чтобы погладить его по голове, а потом уйти и оставить его одного вспоминать это прикосновение и надеяться, что оно не последнее. Сигма приоткрывал эту клетку и помогал подняться на ослабшие ноги, выйти подышать. Позволял трогать волосы. Заплетать косу. Проблема заключалась в том, что оба были к этой клетке прикованы безнадежно толстой цепью. Вина Николая была в том, что он не уследил: не заметил, какие Сигма посылал взгляды в спину Федору и вздыхал, когда тот уходил, с какой заботой приносил ему чай, пока тот был занят, а потом кусал губы, видя полную чашку уже остывшей. Однажды он не пришел к Гоголю вечером, потом это стало повторяться чаще. А в один вечер он услышал доносящиеся из комнаты звуки заполошного рыдания, нехорошие такие, трудные вздохи. Этот голос он бы не спутал ни с чьим. Подавив желание появиться через портал в плаще, — напугает еще — Гоголь распахнул дверь и уставился в темноту. Всхлипы доносились из угла, и когда в комнате появился свет, все закружилось. Сигма, сжавшийся, как напуганный котенок, сидел в углу и держал в руках неровно остриженные волосы. Состричь все он не успел, только с одного края. Рядом с ним валялись ножницы, усеянные тем, что он успел отрезать. — Сигма-кун… — не своим голосом прошептал Николай, делая пару неуверенных шагов навстречу. — Ты что наделал… Не заботясь о боли, он упал перед другом на колени. Сигма вздрогнул и сжался еще сильнее, пряча лицо. Гоголь взял ножницы, повертел в руках — обычные, металлические, немного затупившиеся даже. Видимо, их взяли со стола Федора: знакомые. — Сигма-кун. Ну посмотри же на меня. Голос дрожал, говорил о том, что Николай едва ли не плакал. Смотреть на рассыпавшиеся по ковру волоски было больнее, чем раниться самому. Он протянул ладонь и, не касаясь поврежденных волос, словно это могло доставить боль, приподнял голову Сигмы. Посмотрел в полные слез глаза. — Он совсем не обращает на меня внимание, — прошептал Сигма, жмурясь от очередной волны душевной боли. — А я… не могу. Это как привязь. — Несвобода, да? — понимающе спросил Гоголь. Ответом ему стала пара кивков. Сигма снова разрыдался, но не прятал лицо, позволял разделить чувства. Николай поднял ладонь, чтобы погладить его по голове, и вспомнил, что в ней все еще лежат ножницы. Они тускло блеснули, отражая свет лампочки — словно сделали условный знак. — Эй, Сигма-кун. Гоголь раскрыл их, поднес к краю косы и парой быстрых, рваных движений отстриг часть. Волосы не упали: только разметались по плечу и груди. Открыв рот, Сигма с болью посмотрел на это и расплакался еще сильнее, но теперь он посмеивался сквозь слезы. — Дурак… Коля, ты дурак. Вот зачем? Николай только засмеялся вместе с ним, запрокинув голову. Им обоим пришлось принести все необходимое, чтобы поработать парикмахерами друг для друга: Сигма, как только успокоился, отрезал волосы Николаю с другой стороны и, расплетя косу, тщательно их расчесал. На пол падали все новые и новые белые волоски. Гоголь хихикал. Ему наскоро переплели косу, и теперь она была вдвое тоньше. Над новой прической Сигмы Николай постарался на славу: так же отрезав лишнее для симметрии, он принялся выстригать волосы ярусами, чтобы верхние были короче и стремились книзу причудливыми стрелами. К процессу он подходил ответственно, боясь даже дышать, но это того стоило. Сигма, полностью доверившись коллеге, привычно задремал в кресле. И снова Николай вплетал в его волосы шепот о том, какой он замечательный и красивый, как бы он заплел его и утонул в его волосах. Привычно громкий и активный, сейчас Гоголь нежно водил пальцами по белым и фиолетовым прядям, тихо рассказывая о том, какой венок сплел бы специально для них. Николай давно понял, что взаимности он не дождется, но это было не в первый раз. Он привык. Привык и готов дарить себя всего безвозмездно, только лишь чтобы Сигму не постигла его участь. Подхватив с пола пару разноцветных прядей, он согнул их в петельку и сжал в кулаке. Позже их спрячет и будет хранить как зеницу ока. Дни сменялись днями. Сигма стал главным управляющим Небесного казино — повзрослел, стал более ответственным, уверенным, ощутил свое влияние. Гоголь сходил без него с ума и подавлял желание просто заявиться в его кабинет, встать на стол и прокричать: «Вот он я, обрати на меня внимание!». Ему было немного обидно от того, что Сигма словно знать его не хотел, хотя общение с Достоевским еще поддерживал. Николаю было не понять, чего он там хотел еще добиться — давно в Федоре для них обоих ничего не осталось. Потом казино разрушили Ищейки, а задачей Гоголя было спасти Сигму. Рискованно? Конечно. Однако Достоевский не был бы Достоевским, если бы не продумал каждую деталь. Это не была вера в своих подчиненных, это был тончайший расчет. В ответ от Николая он тоже получал только искусную клоунаду с каплей печали по былым чувствам, а Сигма… он принял идею убить Федора, сменив преданность на ярость. Из-за этого Гоголю было горько. Улыбаться ему в лицо и говорить, что они идут убивать Достоевского, было самым сложным — сложнее, чем ловить Сигму с невероятной высоты. Еще один план Федора, где используют их обоих, но он-то знает об этом, а их лишившийся казино друг — нет. Можно ли это назвать свободой? В каком-то смысле да. Поэтому Николай завидовал. Завидовал, но доставил Сигму в Мерсо, посвятил в детали, дал карту. Сцепив руки в замок, смотрел по камерам на то, как он приставляет пистолет к голове Федора. Однако, в этот момент безупречный план Достоевского дал сбой. Вместо того, чтобы потянуться к протянутому ножу, Сигма вскинул пистолет. В глазах Федора коротко блеснул страх, но он даже не успел подать знак, а Николай — телепортироваться к нему, как раздался выстрел. Когда Гоголь появился в камере, Федор уже заваливался на пол, глядя навсегда застывшим взглядом ровно перед собой. Сигма, прижав руки ко рту, смотрел на него и отходил подальше шаг за шагом. Вдруг Николай понял — он свободен. Они свободны. Больше нет Достоевского и нет никакой клетки, можно идти туда, куда захочется. Но ему не хочется больше ничего. Опустившись на колени перед телом друга, Гоголь приложил два пальца к шее, где должен был биться пульс. Волосы Федора все больше пропитывались кровью, что лужей растекалась под ним, как ореол святого. Где-то в стороне всхлипнул впечатлительный Сигма. В голове Николая, во внезапно очистившемся разуме, пронеслась мысль: он предатель. Он поверил Дазаю, спелся с ним и теперь перейдет в ВДА. Он бросил их, а Гоголь никогда не был ему нужен. Закрыв глаза Федору, он медленно поднялся и бросил разочарованный взгляд на Сигму. Тот поднял пистолет и наставил в голову Николаю, заставив его печально улыбнуться. Вот так быстро они встали по разные стороны баррикады. Приподняв руки пустыми ладонями к Сигме, Гоголь медленно поднялся и выпрямился. — Представление подходит к концу. Главный действующий герой убит. Наслаждаясь сосредоточенным, но непонимающим лицом бывшего друга (он ведь до сих пор напоминает этим котенка), Николай сунул руку в плащ и вытянул у него пистолет. Сигма замер с распахнутыми глазами, губы бесшумно двигались в попытке что-то прошептать. Боялся он напрасно. Гоголь покрутил оружие в руках. Им убили Достоевского — вот так просто взяли и застрелили. Может ли быть кусок железа сильнее такого могущественного существа, как его дорогой друг? Как оказалось, в верных руках — может. Кажется, Сигма уже осознал, что их ждет, потому что тихо умолял его не делать этого. Николай только помотал головой. Делать ему здесь больше нечего. Если у Сигмы есть будущее, несмотря на то, что нет прошлого, то у него есть только этот момент, в который он проснулся и уснет. — Не забудь аплодировать, Сигма, — ответил Гоголь и улыбнулся, приставляя пистолет к виску. — Все-таки я старался ради тебя. И, последний раз взглянув на причудливые мокрые волосы, Николай выстрелил.

There`s no way of winning, if in their eyes You`ll always be a dumb blonde.