Опора

Он помнит, как его разрывали на части. Он помнит зубы на своей коже; он помнит боль; он помнит кровь. Он помнит, как хотел этого; он помнит, как заслужил это; он помнит, как умер. И он помнит, как проснулся. Он не знает, как долго провёл время в том месте, похожем на грязную улицу, когда холод ночи обвивал его, а голод знакомо стягивал живот; он не знает, почему он не двигался, не хотел даже дышать; он не знает, как долго лил нескончаемые слёзы и как часто ночь сменялась днями, пока не стало больно даже думать. Но всё в порядке: он заслужил всё это; каждую её часть, каждую крупицу боли, которое его тело может получить; пока он прятался в темноте и та укрывала и ласкала его. В конце концов, у него остались только мёртвые, что шепчут ему утешения. Затем приходит мужчина. Он знает такой тип людей: сильные и непоколебимые; сияющие ярче огня и стоящие твёрже гор; он сам когда-то был таким. Человек, что следует правильному пути; человек, на которого его тени хотели бы напасть, но он их не пускал; человек, который мог бы выполнить его просьбу. В мире не осталось никого, кто мог бы не ненавидеть его. Он улыбается, и его губы трескаются, кровь лениво стекает по его сухой и бледной коже, когда он молит: — Вы можете убить меня, даочжан? — тени расступаются перед мужчиной, подчиняясь его воле присоединиться к ним, нежели прятаться в них. К его сожалению, этот мужчина не делает того, о чём он его просит.

***

Однажды, перед очередным выбором новых учеников, Лю Цинге приводит ребёнка. Ребёнка, больше похожего на мертвеца с искалеченным телом и со слабыми дыханием или сердцебиением; ребёнка, что не реагировал ни на что, что бы с ним ни делали в Цянь Цао; ребёнка с нечеловеческими глазами. Ярко-красными, больше похоже на демонические, чем любые другие; но если бы это было так, то барьеры бы не позволили провести это дитя внутрь Цан Цюна. Конечно же, Лю Цинге, их Бог Войны, и по совместительству один из самых самовольных лордов пиков, не отвечает ничего дельного, кроме: — Я беру его на свой пик, — что могло бы прозвучать для любого другого, как приговор; хотя их шиди и шисюн звучал более уверенно, более твёрдо, чем обычно. Однако, проверив и лорда пика Бай Чжань, и самого ребёнка на одержимость, яды или одурманенность, они ничего не нашли. Они могли только оставить всё, как есть. Несмотря на то, что ребёнок выглядит так, будто его собьёт сильный порыв ветра, а Лю Цинге никто бы в здравом уме не доверил и цветок, они могли только пожать плечами и ждать исхода этой авантюры. Зная их Бога Войны, он лишь оставит ребёнка среди десятков своих диких учеников, и пустится в погоню за очередным невозможно редким монстром. Они все ценят Лю Цинге, как своего боевого брата (почти все, вспоминают они, игнорируя опасные взгляды Шэнь-шисюна), но они также хорошо его знают; Лю Цинге не создан для того, чтобы быть наставником для своих учеников, кроме того, что требует от них силы и навыков; и тогда этот ребёнок станет или частым пациентом Цянь Цао, или прыгнет со скалы.

***

Лю Цинге не знает этого ребёнка, это была случайность; он искал монстров, он чувствовал такое количество концентрированной тёмной энергии, чего никогда не бывает даже на кладбище. Лю Цинге ожидал найти демона — вместо этого там был просто ребёнок. Ребёнок с желанием умереть и улыбкой, которую он никогда не хотел ни на ком видеть более. Он подумал о своей сестре, которая была старше этого мальчика на несколько лет; и это то, чего он не мог вынести; что-то внутри него яро сопротивлялось тому, что он видел. Так не должно быть. Лю Цинге не мог заставить себя пройти мимо. Ребёнок просит убить его, и Лю Цинге почти рычит. Он крадёт этого ребёнка у теней и уходит с ним к горам, к своей секте, к своему дому, слишком быстро и внезапно, чтобы передумать; он почти уверен, что этот мальчик наполовину демон, учитывая его глаза, но это проблема будущего дня. Лю Цинге не слишком заботится о том, откуда кто-либо родом.

***

— У тебя есть имя? — спрашивает он ребёнка; красные глаза яркие и светлые на солнце, но всё такие же пустые; это душераздирающе. Ребёнок молчит долгие секунды, потирая пальцами медицинскую одежду для пациентов Цянь Цао; Лю Цинге думает, как бы мальчик смотрелся в белом и чёрном Бай Чжаня. — Вэй Усянь, — отвечает ему ребёнок; это имя кажется не совсем верным, но он не будет настаивать. — Я хочу, чтобы меня звали Вэй Усянь, — есть что-то в этой улыбке; одна из многих, которая Лю Цинге не нравится; слишком много горя и грусти для такого юнца. Лю Цинге только кивает, это не его дело; пока что не его дело. — Лю Цинге, — представляется он в ответ; он забирает мальчика себе, — с этого дня зови меня шизунь. Если Вэй Усянь и удивлён, он показывает это только искажённым смешком.