Ради тебя, Антон

ВЫ СДЕЛАЛИ ШАГ НАЗАД, НО РУКУ С НОЖОМ НЕ ОПУСТИЛИ, ПОСМОТРИМ К ЧЕМУ ЭТО ПРИВЕДЕТ.

      Сердце бешено колотилось, вырываясь из груди, когда парень в ужасе отпрянул назад. Спиной он наткнулся на ледяную батарею, и этот холодный контакт пронзил его, как удар током. Рука Антона не дрогнула — пальцы лишь судорожно сжали рукоять ножа, вырывая кончик лезвия из тела Ромы. И тогда — алая струйка, хлестнула на живот. Яркая, почти неприличная в своей откровенности.       Пятифанов склонил голову, наблюдая, как кровь растекается по телу. В его глазах не было ни ужаса, ни раскаяния — только любопытство. Затем взгляд медленно пополз вверх, снова натыкаясь на Петрова. В этих глазах горело что-то ненормальное, почти детское — нетерпеливое ожидание.       — Чего ты ждёшь? — голос хулигана прозвучал неестественно звонко, словно он задавал наивный вопрос на уроке. Брови взметнулись вверх, придавая лицу комично-удивлённое выражение. — Я же убийца. Ты же меня ненавидишь. Так в чём дело?       Каждый вдох давался с трудом, лёгкие обжигало, будто парень вдыхал не кислород, а раскалённый пепел. Антон ненавидел. Ненавидел всей душой, каждой клеткой, каждой дрожащей фиброй своего существа этого человека. Но где-то в глубине, под слоями ярости и отчаяния, жило другое чувство — извращённая, болезненная привязанность, которая душила сильнее петли. Она не давала ему сделать последний шаг.       Петров отчаянно пытался вырвать это чувство из своей души, выжечь его калёным железом. Но оно, как тень, неотступно следовало за ним, затаившись в самых потаённых уголках его израненного сердца. Оно ждало — тихое, но ненасытное, готовое вспыхнуть в любой миг ядовитым пламенем. Даже теперь, когда прекрасный образ, который он так боготворил, исказился до неузнаваемости, превратившись в чудовище с оскалом хищника.       — Ты чего добиваешься?! — голос Антона сорвался в надрывный крик, а лезвие в его дрожащей руке рассекало воздух, словно пытаясь разрубить невидимые путы. — Чтобы я убил тебя? Чтобы стал таким же, как ты?!       Пятифанов рассмеялся — коротко, цинично, обнажив зубы.       — А разве это не лучший для тебя исход? — его голос звучал сладко, как шёпот искусителя. — Или Бабурин и Смирнова уже ничего для тебя не значат? Или… — его глаза сузились, — ты просто боишься бежать, зная, что я всё равно достану тебя? А может… — он сделал шаг вперёд, заставляя Антона инстинктивно отступить, но было некуда, — ты остаёшься потому, что всё ещё любишь меня? Ждёшь чуда? Надеешься, что я вдруг стану тем самым Ромкой из твоих грёз и все это окажется сном?       Петров чувствовал, как земля уходит из-под ног. Внутри него бушевала война — ненависть боролась с любовью, отвращение с тоской, страх с безумной надеждой. Он понимал: перед ним лишь два пути. Принять этого монстра, вместе с его кровавыми преступлениями, или навсегда отвернуться, захлопнув дверь в прошлое. Но оба варианта казались одинаково невыносимыми — ни один не сулил желанного покоя, лишь вечную пытку сомнениями и «что если».       — Нет! — Голос Антона разорвал воздух, хриплый, надломленный, полный отчаяния. Он схватился за виски, будто пытаясь сдавить череп, чтобы остановить пронзающую боль. Слёзы текли по его лицу горячими ручьями. — Я ненавижу тебя! — выкрикнул он снова, но в этих словах была не только злоба — а ещё и мучительная, предательская слабость. — Но я не стану убийцей… Не опущусь до тебя…       Пятифанов замер. В его глазах вспыхнуло что-то странное — не злорадство, не ярость, а почти… облегчение.       — Ну что ж… — прошептал он, и его губы дрогнули в улыбке, лишённой радости. — Тогда, может, я сделаю это за тебя?       Рома стоял неподвижно, его взгляд ушёл куда-то далеко-далеко, будто он видел не эту комнату, не Антона перед собой, а что-то другое — может, прошлое, может, будущее, которого уже не будет.       И вдруг —       Рывок.       Он двинулся так резко, что Петров даже не успел среагировать. Пальцы Пятифанова впились в его запястье, выкручивая нож из ослабевших пальцев. Антон ахнул — не от боли, а от ужаса, от осознания того, что сейчас произойдёт. Нож-бабочка ловко перевернулся в руке Ромы, и в следующее мгновение лезвие уже прижалось к его горлу.       — Если боялся, что за моё убийство тебя посадят, — мог просто сдать меня ментам! — Пятифанов запрокинул голову и засмеялся, — и стал бы героем! Раскрыл два убийства, да ещё сам чудом выжил…       Его смех, хриплый и надрывный, эхом разнёсся по комнате, ледяными иглами впиваясь Антону в самое нутро. Казалось, Рома рвёт себя на части — будто внутри него бьются демоны, не оставляя ни капли разума.       — Я избавлю тебя от выбора… Всё равно я тебя потерял. А жить без тебя — не жизнь.       Лезвие блеснуло у его горла, впиваясь в кожу. В глазах — пустота и решимость. Петрова бросило в жар: он не мог позволить этому случиться. Ни за что.       — Рома, нет!       Не думая, он рванулся вперёд. Нож мелькнул между ними — резко, опасно. Они схватились в яростной схватке: один рвался к смерти, другой — отчаянно цеплялся за его жизнь. Лезвие скользило, оставляя на руках кровавые дорожки. Каждый рывок, каждый удар — на грани.       Никто не хотел уступать.       Рома был сильнее — его мышцы напряглись, пальцы сжались вокруг рукояти, и нож перешел в его владение. Но Петров не сдался. Рывок на себя — резкий, отчаянный. И тогда лезвие, сверкнувшее мгновение назад как холодная молния, исчезло из виду.       Оно вошло в грудь Антона между ребер — плавно, почти беззвучно. Сперва лишь ледяное касание, будто капля воды, скатившаяся по спине. Потом, с опозданием, как гром после вспышки, хлынула боль. Она ударила в виски, пронзила затылок, согнула его колени.       Петров осел на пол, медленно, словно проваливаясь сквозь толщу воды. Его пальцы дрогнули у рукояти ножа, но не коснулись ее — только сжали воздух, будто пытаясь удержать что-то неосязаемое.       — Удивительно… — его голос был тише шепота осеннего ветра, — но не больно…       Перед ним, словно в зеркальном отражении, опустился на колени Пятифанов. Его руки замерли в странном, почти молитвенном жесте — пальцы растопырены, ладони обращены к небу. Антон сквозь нарастающий туман в голове подумал, что это выглядит смешно.       Но потом боль проснулась. Не острая, не режущая — глухая, ненасытная. Она заползала внутрь, высасывала тепло, сжимала легкие. Петров схватил Рому за руку, и его пальцы впились в предплечье, цепляясь за плоть как за якорь.       Дышать становилось тяжелее. Воздух густел, превращался в тягучую массу, липнувшую к горлу. Дыхание превращалось в пытку. Каждый вдох приходилось вырывать у неподатливого, густого воздуха, который словно застывал смолой в легких. Грудь сжимало невидимыми тисками, ребра ломило от нехватки кислорода.       — Блять, что же… Антон, потерпи немного, я сейчас вызову скорую, хорошо? — Голос Пятифанова дрожал, срываясь на фальцет. Он метнулся к лестнице, подошвы его кроссовок шлепали по бетону, звук удалялся, растворяясь в темноте.       Боль изменила характер — теперь она грызла изнутри, назойливая и зубящая. Петров машинально ухватился за торчащую рукоять. Медленно, будто под водой, вытянул лезвие. В воздухе повисла алая нить брызг, сверкнув в тусклом свете.       Во рту забулькало. Густая, теплая жидкость заполнила рот, перелилась через губы. На сером бетоне одна за другой появлялись темные звездочки, сливаясь в причудливый узор. Голова стала непомерно тяжелой, шея больше не могла ее удерживать. Щека ударилась о холодный пол, шершавая поверхность ободрала кожу.       «Все нормально… Сейчас приедут врачи… Зашьют…»       Мысли плыли, как последние листья по осенней луже. Теплая струйка крови продолжала течь из уголка рта, согревая охлаждающуюся щеку. В глазах темнело, но почему-то было спокойно.       Сквозь нарастающий белый шум в ушах пробились торопливые шаги — тяжёлые, спотыкающиеся. Рома рухнул на колени рядом, его пальцы впились в плечо Петрова, резко переворачивая тело. В помутневшем зрении Антона мелькнуло искажённое гримасой страдания лицо — красные веки, раздутые ноздри, мокрые тропинки слёз, стекающие по щекам.       — Ты зачем… зачем вытащил нож?! — голос Пятифанова разорвался на хрип и рёв, как у раненого животного, загнанного в угол.       Его руки метались в беспомощной панике — то прижимали окровавленную ткань к ране, то бессильно опускались. В конце концов он лишь подтянул Антона ближе, уложив его голову на дрожащие колени. Капли слёз падали на лицо Петрова, смешиваясь с потом и кровью.       — Прости… прости меня… — каждый слог давался с надрывом, — так… не должно было…       Внезапно комната взорвалась душераздирающим воплем. Лицо Ромы превратилось в гротескную маску отчаяния — кожа натянулась над скулами, обнажая зубы, перетянутые тонкими нитями слюны. Антон попытался поднять руку, остановить эту пытку, но пальцы лишь дёрнулись в судороге.       Пятифанов грубо вытер лицо рукавом, размазав слёзы и сопли по щекам. Его глаза, мутные и бездонные, отражали лишь пустоту — как озёра, подёрнутые первым льдом. В них не осталось ничего, кроме осознания неминуемого.       Антон хрипел, захлебываясь собственной кровью. Каждый вдох давался с мучительным усилием — легкие, наполненные теплой жидкостью, отказывались работать. Он чувствовал, как жизнь медленно утекает сквозь пальцы, словно песок в часах. Голова на коленях у Ромы казалась непомерно тяжелой, тело — чужим и непослушным.       В сознании вспыхивали обрывки воспоминаний, как искры от костра:       Мамин голос, напевающий колыбельную…       Первый снег, хрустящий под ногами…       Незаконченная картина на столе…       Недосмотренный мультик с младшей сестрой…       Сердце сжалось от острой, почти физической боли — столько несбывшегося, столько несказанного. Он вдруг ясно осознал, как много хотел еще успеть, как крепко любил эту жизнь со всеми ее несовершенствами.       Смерть подступала неспешно, но неумолимо. Антон из последних сил поднял взгляд на Рому. Губы дрогнули, пытаясь сложиться в слова прощения или утешения, но из горла вырвался лишь кровавый пузырь. Пятифанов, весь в слезах, бессильно сжимал его плечо — его дрожащие пальцы казались последней нитью, связывающей с этим миром. Сознание затягивало в воронку. Темнота смыкалась над ним, как воды глубокого озера.       — Антон… Держись… — голос Ромы звучал будто из-под толщи воды, все тише и дальше.       Последней мыслью было странное удивление — оказывается, умирать не больно. Просто очень-очень грустно.

⭑⭑⭑

Трагедия в гараже: двое подростков найдены мертвыми, обнаружены вещи пропавших школьников

      В ночь на 29 июня в одном из гаражных помещений по адресу [...] было обнаружено два тела несовершеннолетних — 16-летнего и 17-летнего юношей. Поводом для вызова экстренных служб стал тревожный сигнал одного из погибших.       Прибывшие на место медики констатировали смерть обоих подростков. По предварительным данным, один из погибших скончался от ножевого ранения, второй — при невыясненных пока обстоятельствах. На месте работают следователи и криминалисты.       При обыске в доме одного из погибших были обнаружены личные вещи, принадлежавшие ранее пропавшим в этом районе школьникам. Это открытие может быть связано с серией нераскрытых исчезновений подростков за последние месяцы.       Следственный комитет возбудил уголовное дело. Полиция проверяет возможные связи между этой трагедией и другими нераскрытыми преступлениями. Родственникам погибших оказывается психологическая помощь.       Проводится судебно-медицинская экспертиза, опрашиваются свидетели. Полиция просит всех, кто располагает какой-либо информацией, связаться по телефону [номер горячей линии].       Расследование продолжается. Подробности — в следующих выпусках.       Корреспондент: [Сапожников Иван]