Ради тебя, Антон

ВЫ РЕШИЛИ ОПУСТИТЬ НОЖ…

      Сердце бешено колотилось, вырываясь из груди, когда парень в ужасе отпрянул назад. Спиной он наткнулся на ледяную батарею, и этот холодный контакт пронзил его, как удар током. Рука Антона не дрогнула — пальцы лишь судорожно сжали рукоять ножа, вырывая кончик лезвия из тела Ромы. И тогда — алая струйка, хлестнула на живот. Яркая, почти неприличная в своей откровенности.       Пятифанов склонил голову, наблюдая, как кровь растекается по телу. В его глазах не было ни ужаса, ни раскаяния — только любопытство. Затем взгляд медленно пополз вверх, снова натыкаясь на Петрова. В этих глазах горело что-то ненормальное, почти детское — нетерпеливое ожидание.       — Чего ты ждёшь? — голос хулигана прозвучал неестественно звонко, словно он задавал наивный вопрос на уроке. Брови взметнулись вверх, придавая лицу комично-удивлённое выражение. — Я же убийца. Ты же меня ненавидишь. Так в чём дело?       Каждый вдох давался с трудом, лёгкие обжигало, будто парень вдыхал не кислород, а раскалённый пепел. Антон ненавидел. Ненавидел всей душой, каждой клеткой, каждой дрожащей фиброй своего существа этого человека. Но где-то в глубине, под слоями ярости и отчаяния, жило другое чувство — извращённая, болезненная привязанность, которая душила сильнее петли. Она не давала ему сделать последний шаг.       Петров отчаянно пытался вырвать это чувство из своей души, выжечь его калёным железом. Но оно, как тень, неотступно следовало за ним, затаившись в самых потаённых уголках его израненного сердца. Оно ждало — тихое, но ненасытное, готовое вспыхнуть в любой миг ядовитым пламенем. Даже теперь, когда прекрасный образ, который он так боготворил, исказился до неузнаваемости, превратившись в чудовище с оскалом хищника.       — Я не могу… Голос Антона оборвался, превратившись в едва слышный шёпот. По его лицу медленно скатились горячие слёзы, оставляя на коже влажные дорожки.       Он не мог выкинуть из головы тревожные мысли. Не мог допустить даже тени сомнения — а что, если Рома исчезнет? От одной этой мысли сердце сжималось так сильно, будто вот-вот рассыплется на тысячи осколков, превратившись в горсть холодного песка.       Петров знал правду. Пятифанов убил двух человек. Он переступил черту, за которую нет возврата. Но разве это меняло что-то в том, что Антон любил его? Сердце отказывалось принимать очевидное: тот, кто стал ему ближе всех, оказался чудовищем. И самое страшное — Петров был готов с этим смириться, даже если эта правда разрывала его изнутри.       Глядя на Рому, он видел не только убийцу. Видел того, кто когда-то согревал его душу. Или это всего лишь болезненная привязанность — жалкие оковы, которые он не в силах разорвать, несмотря на всю боль?       Разум кричал: «Беги! Он опасен!»       Но сердце шептало: «Ты не сможешь без него дышать».       Пятифанов настаивал: нож правосудия должен опуститься. Может, это и есть единственный выход? Но Антон не сможет. Не его руки должны вершить этот приговор. Он не вынесет, увидев, как жизнь покидает того, кто до сих пор живёт в его сердце.       Как это будет? Лезвие, вонзающееся в грудь. Алая лужа, растекающаяся по бетону. Хриплые, прерывистые вздохи… и последний взгляд, в котором уже не будет слов.       От этой сцены Антона затрясло. Он не мог представить свою жизнь без Пятифанова. Если бы тот исчез, в сердце осталась бы огромная пустота, которую он сам же и создал.       Юноша понимал — бегство бессмысленно.       Даже если он сорвётся с места сейчас, рванёт прочь, спотыкаясь о собственный страх, — Рома настигнет его. Непременно. Как тень, привязанная к пяткам, как проклятие, от которого не скрыться. Он догонит, чтобы стерть в прах последнее, что еще связывает их, — то, что когда-то было общим, а теперь навсегда ускользнуло из его рук.       Странная мысль сверлила сознание: если он исчезнет, то и Пятифанов… рухнет вслед. Будто Антон — его последний якорь, единственное, что удерживает того в этом мире. Без него — пустота, бездна, конец.       В это было невозможно поверить. Даже представить — кощунство. Как можно быть настолько важным для человека, который сам стал для тебя смесью боли и воздуха, без которого не вздохнуть?       Может, именно этот ужас и парализовал волю. Куда бежать? Чтобы сохранить что? Жизнь, которая уже не его, а лишь бледная тень того, что было? Он давно потерял себя.       Петров чувствовал — он совершает роковую ошибку. Возможно, самую страшную в своей жизни. Но разум был бессилен против этого глухого, животного «должен остаться».       Рома был ему дорог.       Даже если бы весь мир ополчился против него, даже если бы небо рухнуло на землю — Антон все равно стоял бы рядом. Готовый принять удар, простить, защитить.       Любовь — страшная штука.       Она ослепляет, заставляет целовать руки, которые только что душили тебя, шептать «все хорошо», когда внутри — кровь и пепел.       — Просто не могу… — голос сорвался в шепот, будто признание было слишком тяжелым даже для него самого.       Рука дрогнула — резко, будто перебитая жила, — и безвольно повисла вдоль тела. Пальцы разжались, выпустив нож, который секунду назад еще дрожал в воздухе, словно предупреждая: «Я могу убить».       Но не убил.       Антон отпрянул назад, спина ударилась о стену. Мир сузился до бешеного стука в висках, до гула в ушах, заглушающего все остальное. Тело тряслось так сильно, что казалось — еще мгновение, и внутренности вывернутся наружу.       Рома преодолел расстояние между ними одним рывком. Его пальцы впились в запястье Антона, сжимая до хруста, до онемения. Нож звякнул об пол, отскакивая в сторону, как отброшенный грех.       — Ты…       Пятифанов притянул Антона к себе, грубо, почти зверино, но в следующее мгновение дрожь пробежала по его рукам.       — Я не заслуживаю тебя… — слова вырвались хрипло, и по лицу скатилась единственная слеза, оставляя мокрый след. — Обещаю… больше никогда не сделаю тебе больно.       Антон не сопротивлялся.       Его тело обмякло, как у марионетки с перерезанными нитями. Белая футболка Ромы, уже пропитанная алым, прилипла к его груди, горячая и липкая. Кровь все еще сочилась из раны, стекая по торсу хулигана, смешиваясь с потом и дрожью пленника.       Петров знал. Знал, что руки, которые сейчас держат его, залиты чужой кровью. Что за спиной Пятифанова — тьма, что его душа изъедена жестокостью, как ржавчиной.       Но.       Но когда Рома прижал его крепче, когда его дыхание смешалось с его собственным, Антон не смог оттолкнуть.       Страх жил в нем — острый, как лезвие. Он боялся того, на что способен Рома. Боялся, что следующий удар может быть последним.       Но еще сильнее он боялся отпустить.       Потому что этот человек — его проклятие и спасение.       Его боль.       Его зависимость.       Его конец.       — Избавься от украшений Бабурина и Смирновой, — глухо прозвучал голос Антона, пока он отстранялся от Ромы, будто прикасаться к нему теперь было равносильно ожогу.       Отшатнувшись, парень только сейчас заметил — футболка пропиталась алым. Железный привкус заполз в рот, сдавил горло. Он судорожно прикрыл ладонью губы, пальцы впились в щёки, сдерживая рвотный спазм. Даже если кровь была не его — тело отказывалось понимать. Колени подкосились, и он грубо осел на бетон, не в силах бороться с волнами тошноты. Перед глазами поплыло.       Рома мгновенно опустился рядом, придерживая его за плечо. Глаза — два черных омута, в которых читался немой ужас.       — Воды? — голос сорвался, выдавая дрожь.       — Нет… — Антон выдохнул, медленно приходя в себя. — Просто… помоги подняться.       Пятифанов без слов подхватил его под руки, поднял с почти пугающей легкостью и усадил в кресло у стола. Антон еле удержал равновесие, мир всё ещё качался.       Взгляд скользнул по торсу Ромы — свежая струя крови. Желудок снова сжался. Пришлось отвернуться.       На столе лежала зажигалка и пачка сигарет. Бездумно, почти на автомате, Антон схватил одну, зажал между дрожащих пальцев, поднёс к губам.       Первая затяжка.       Горький дым заполнил лёгкие, обжёг горло. Но это была боль, которую он мог контролировать.       Вторая.       Тело постепенно отпускало, мышцы разжимались, пальцы переставали дёргаться.       Третья.       Сизые кольца поплыли в воздухе, растворяясь, как его страх.       Ненадолго.       Он закрыл глаза, позволив никотиновому огню сжечь остатки паники.       Запах крови всё ещё висел в воздухе.       Но сейчас он делал вид, что не чувствует его.       Рома осторожно опустился на спинку кресла, едва касаясь ее, будто боясь нарушить хрупкое равновесие между ними. Его удивляло, даже безумно успокаивало, что после всего — после того страшного открытия — Петров всё еще был рядом. Это знание прожигало изнутри, разливаясь по жилам то ли эйфорией, то ли жгучим торжеством власти. Без лишних слов Пятифанов прикоснулся к спине возлюбленного, провел ладонью по напряженным мышцам, ощущая под пальцами дрожь чужого тела.       Каждое прикосновение хулигана вызывало в Антоне волну отвращения — липкого, обволакивающего. И всё же он не останавливал Рому. Было что-то извращенно-сладкое в этой гнетущей близости, в тех мерзких чувствах, что клубились в глубине его сознания. Чем дольше длилось это пытливое поглаживание, тем сильнее Петров ловил себя на мысли, что ему… нравится.       — Избавься от украшений, — вновь проговорил он, сжимая сигарету в пальцах. — Если их нашел я, то могут найти и другие. — Антон задумался на секунду, затем резко поправился: — Нет, отдай их мне. Ты уже допустил оплошность. Лучше я разберусь сам.       — Хорошо, — коротко бросил Рома, не прекращая водить рукой по спине Петрова. Голос звучал покорно, почти безвольно.       — Когда собирался сбежать? — Антон прищурился, выпуская дым через ноздри.       — Послезавтра утром. Аттестат уже забрал. Вещи тоже…       — Завтра. — Петров резко выдохнул, делая новую затяжку. — Уезжай завтра на рассвете. Никаких записок. Никаких прощаний с матерью. И ко мне — ни ногой. Собери вещи и исчезни так, будто тебя и не было.       Рома медленно сполз с подлокотника и опустился перед Антоном на колени, заглядывая тому в глаза с немым вопросом.       — Я не понимаю… Чего ты добиваешься? — Его голос дрогнул. — Ты… разве не простил меня?       Петров замер на мгновение, прежде чем ответить. В его взгляде не было ни злости, ни боли — только ледяная пустота.       — Я тебя никогда не прощу.

⭑⭑⭑

«Дело о пропавших детях: новые жуткие подробности»

Временный изолятор снова стал эпицентром громкого уголовного дела. Здесь содержится мужчина, подозреваемый в исчезновении нескольких подростков. По его собственным словам, он причастен лишь к трем преступлениям — и страшная находка в подвале его дома, казалось бы, подтверждает это. Но теперь у следствия появились новые доказательства, указывающие на возможную связь подозреваемого с другими пропажами. С 2001 года в этом регионе бесследно исчезли шестеро детей в возрасте от 12 до 17 лет. Однако один из них — Рома Пятифанов — объявился спустя годы. В 2002 году подросток намеренно сбежал из дома, подделал документы и поступил в военное училище, а позже ушел в армию. Его возвращение сократило список пропавших до пяти человек. Трое из них были обнаружены мертвыми в доме задержанного. Но на этом дело не закончилось. Недавно в милицию анонимно передали конверт с вещами двух других пропавших — Екатерины Смирновой и Семена Бабурина. Там же были указаны места возможных захоронений. Одно из них уже проверено: обнаружено тело, которое сейчас направлено на экспертизу. «Мы рассматриваем все версии, но пока не исключаем, что подозреваемый мог быть причастен и к этим исчезновениям», — заявил следователь Супругов А. А. Между тем, сам задержанный продолжает настаивать на своей непричастности к последним двум эпизодам. Кто передал конверт? Почему именно сейчас? И главное — если это не он, то кто еще мог быть вовлечен в эту цепь исчезновений?