Произвольный монохром

       Коснувшись губами крышки цельнометаллического термоса, Фукудзава перевёл скучающий взгляд с робкого колыхания травинки на мерцающий лунный диск, чьё мягкое свечение настойчиво пробивалось сквозь плотную пелену облаков. Чувство драгоценного покоя разлилось по венам приятным теплом, и стремительно тяжелеющие веки благодарно сомкнулись, пропуская через себя лишь крупицу света.        Прямо напротив величественно возвышалась бескрайняя лесополоса. Кроны деревьев, разрезая вечерние сумерки, словно утопали в небосводе, становясь с ним единой чернеющей массой — грузной, тяжёлой, необъятной. Даже звуки, казалось, тонули в этой субстанции, не смея бередить чарующую неподвижность природного естества.        В этой тишине Юкичи мог отчётливо слышать, как собственные лёгкие ритмично поглощают кислород; как кипит кровь в артериях и как размеренно бьётся сердце в груди. Собственное тело, ставшее цитаделью смирения, олицетворяло безграничный порядок и монотонность привычного хода вещей — того, чем Фукудзава так сильно дорожил.        Но было ещё кое-что.        Мобильный телефон, предусмотрительно запрятанный глубоко в сумку, старательно вибрировал, и хотя плотная ткань полностью поглощала собой все попытки дозвониться до абонента, Юкичи на интуитивном уровне знал, что прямо сейчас с ним отчаянно ищут беседы.        Как же он устал.        Никогда прежде он не мог подумать, что, помимо всех прочих отрицательных моментов, столь ненавистные ему социальные связи могут быть ещё и такими... раздражающими. И уж тем более не мог он предугадать, предусмотреть, предвидеть — да как угодно — что человек с его складом характера когда-нибудь окажется в ситуации, подобной этой.        — У тебя вроде телефон звонит, — вынырнувший из-за дерева Мори плавно опустился на колени перед широкой туристической сумкой и уже собирался приступить к поискам, когда тяжёлая рукоять меча больно ударила его по запястью, вынуждая отпрянуть.        Болезненно зашипев, Огай прижал абсолютно здоровую руку к груди и предупреждающе нахмурился.        — Я велел тебе оставить меня в покое, — сквозь зубы процедил Фукудзава, выверенным движением убирая оружие, но сохраняя былое напряжение.        Устало вздохнув, Мори расслабил руку и выпрямился, а затем вновь сжал собственное запястье, растирая ушиб.        — Нацумэ-сенсей ясно дал понять, что я не должен оставаться один, — буднично сказал он, рассматривая череду деревьев за спиной собеседника, словно лес и впрямь интересовал его. — И, если уж на то пошло, то это ты должен сопровождать меня, а не я тебя.        — Я тебе не няня, — не меняя выражение сдавленной раздражительности отозвался Юкичи. — Ты должен быть сейчас дома.        Мори карикатурно усмехнулся в ответ на абсурдность только что произнесённой реплики, и по выражению его лица было заметно, что ему больших усилий не рассмеяться во весь голос стоило. Взгляд Фукудзавы тем временем приобрел ещё более зловещий оттенок.        — Друг твой звонил. Говорит, тебя ищет, — после минутной паузы выдал истинную причину своего появления Огай, не без удовольствия отмечая, как резко скривился в лице собеседник.        — Не лезь не в своё дело.        — И не собирался, — обиженно хмыкнув, Мори отступил назад и склонил голову набок.        Он знал: стоит ему сделать шаг в сторону города, Юкичи тотчас последует за ним. Не взирая на запланированное уединение, увесистую сумку с походными принадлежностями, очевидную смуту на душе и желание очистить голову от навязчивых мыслей.        Потому что он должен. Потому что это его работа.        Отвернувшись от назойливого подопечного, Фукудзава незаинтересованно вгляделся в лесополосу. Из тёмной молчаливой чащи на него, не мигая, уставилась пара иллюзорных желтоватых бусин, разрезанных посередине вертикалью угольно-чёрных зрачков.        Что-то, что неустанно звало его за собой в темнеющую глубину, что-то образное и эфемерное, но оттого не менее значимое, в последнее время стало слишком частым гостем, чтобы не вызывать беспокойства в тернистой душе.        Даже эта робкая попытка разобраться теперь разбивалась о жестокую реальность — ту самую, от которой неистово хотелось бежать. Сама природа велела ему поддаться этому импульсу, повиноваться инстинкту. Убеждала ласково, но требовательно, — "Следуй моему зову".        Но Фукудзава — прежде преданный ей всецело, а потому до сих пор живой — скрепя сердце, отвернулся.        Он знал: как только Огай ступит в сторону города, ему придется пойти следом. Сопроводить. Сохранить. Защитить.        Потому что он должен. Потому что это его работа.

***

       Растерянный затуманенный взгляд Фукучи резко переполз с граненого стакана на приоткрытое окно. Там, за горизонтом, искрился лунный диск, чьё мягкое свечение настойчиво пробивалось сквозь плотную пелену облаков. Длинные гудки в динамике поднесённого к уху телефона в очередной раз оборвались, и роботизированный женский голос сухо отчитался о невозможности дозвониться до абонента.        Старенькая "раскладушка" с силой врезалась в стену, рассыпаясь на части множеством мелких деталей. Следом за ней полетел и стакан, и россыпь прозрачных осколков украсила и без того довольно грязный пол.        Алкоголь давно перестал справляться со своей работой. Возможно, в некотором роде он даже усугублял и без того бедственное положение Оочи.        Он ведь клялся жизнью, что никогда больше не наберёт этот номер. Месяцами вытравливал его из своей памяти, топя разум в литрах виски и чрезмерных дозах снотворного. Стиснув зубы, комкал палящую сердце обиду, заталкивая её глубже, глубже, чтобы никто и ни при каких обстоятельствах не смог дотянуться.        И проигрывал всякий раз.        Сколько бы ни осталось времени — время не властно над чувством.        Как далеко бы он ни был — расстояние всего-лишь количественный показатель.        Кто бы ни мельтешил вокруг — блёклые безликие тени — не более, чем жалкое подобие его.        Каким тошнотворным и омерзительным бы ни казалось мироустройство — абсолютно всё сводилось к одному единственному разговору.        С ним.        И уже тогда Фукучи знал — видел отчётливо, словно в нём пробудилась способность пророка — что мир теперь никогда не будет для него таким, как прежде.        Всё тот же лунный диск расплывчатым пятном зиял на черноте ночного неба. Всё тот же омерзительный вкус сорокаградусного пойла настойчиво жёг язык. Всё та же скорбь ныла под ребрами, то разгораясь неистовым жалящим пламенем, то сжимаясь в упругий колючий комок.        И Оочи непременно проиграет снова.