The Moon Follows Me

Шум ветра приносит тревогу. Мокрые шлепки листьев, соприкасающихся с землей, дрожью отзываются в моем теле. Каждый нерв напряжен, как натянутая струна, слух обострен, – я и сам дрожу осиновым листом. Этой ночью парк приятно прохладен. Мне всегда нравилось гулять по нему осенью – забрести в глушь, где никого, где тишина, и лишь птицы прячутся в кронах. Почувствовав присутствие человека, они начинают кричать, передавая собратьям сигналы: осторожнее, берегитесь, здесь чужак. Чужаком я был везде. Даже дома, где на меня с опаской поглядывала мать. Ей приходилось сидеть со мной, ухаживать, и я ненавидел ее за это. Ненавидел ее руки, протягивавшие мне лекарство, ненавидел ее глаза, затаившие за пеленой заботы пренебрежение и отвращение, ненавидел ее голос, надламывавшийся всякий раз, когда я выходил из себя. Меня часто охватывало почти неконтролируемое желание сделать ей что-то плохое – но внезапный страх осознания пронзал и останавливал. Я, не нашедший нигде приюта, ласкового существа рядом, не мог отказаться от единственного на всем свете человека, который, хоть и через силу, но признавал меня. Когда она умерла, я возненавидел ее еще больше. До сих пор перед глазами стоит эта картина: она в коридоре, судорожно хватается за грудь. Ее лицо, иссиня-бледное. Вот она падает – как в замедленной съемке. В фильмах обычно это показывают гораздо драматичнее, а здесь – так нереалистично и так… глупо. Я не испытал ровным счетом ничего, даже пришлось из приличия подавить рвавшийся на волю смех, когда медсестра скорой пыталась оказать мне психологическую помощь. Поначалу мне было все равно – я стал наконец-то свободен, как мне казалось. Я вмиг лишился пристального контроля, необходимости постоянно отчитываться и принимать эти злосчастные таблетки, после которых я тупел и долго спал. Но потом пришлось все делать самому, и это стало раздражать. Недовольство и бессильная ярость накапливались, не находя соответствующего выхода. В один вечер я разгромил почти всю мебель в доме, но и это не принесло столь желаемого успокоения. Тогда я стал чаще гулять в парке. Свежий воздух как бы ненадолго отрезвлял, приводил в чувство. Я обнажался природе, и она в ответ открывала мне свои секреты: например, тропку, которая вела глубоко в лес. Там, минуя чертополоховые заросли, она выводила на полянку, окруженную соснами. Запах смол, подгнивших листьев, ядреный воздух буквально сводили с ума. Я кричал, долго, надрывно, пока, обессиленный, не валился на сырую траву. Никто не мог понять меня – иногда даже я сам. Одиночество сопровождало всюду. Но однажды я понял, как излечиться от мучавшей меня тоски – природа помогла мне в очередной раз. Я лежал тогда у дерева, на подушке из мхов, в полусонном состоянии – в попытке избавиться от неконтролируемых приступов, я решил дать последний шанс лекарству. Вдруг мне на ногу свалилась птица – красивая, черная, с отливами в перьях. Крыло ее было перебито, птица явно мучилась. Какое-то время я смотрел на ее агонию – не с удовольствием, а, скорее, с сожалением, ведь она так походила на меня самого. Я тоже бился в агонии – но не предсмертной, а постоянной. На меня накатила злость: эта птица совсем скоро умрет, к ней слетятся сородичи и будут ее оплакивать, кидая клич по всему лесу. Мне же придется вести и дальше одинокую жизнь, страдать, а когда я умру, никто не явится проститься. Никому не нужен, никем не любим. Один на один с клокочущей злобой внутри. Я сбросил птицу с ноги, поднял лежавший поблизости булыжник и стукнул им птице по голове. Потом еще раз. И еще. Трепещущие крылья затихли. Я посмотрел на окровавленный камень и пальцем соскоблил с него прилипшие частички птичьего мозга и перышки. Поразительное спокойствие нахлынуло бурной волной. Внутри наконец-то наступил долгожданный покой и умиротворение. Пару недель я все еще находился под впечатлением от произошедшего, не в силах избавиться от ощущения горячей крови на руках, от воспоминания о мертвом теле, медленно остывающем, возвращавшемся земле, породившей его. Я был так же тих и доволен, даже с невиданным для себя рвением выполнял общественные работы – на другие, более важные, на которые я безусловно был способен, меня не брали. Но воспоминания начали угасать, как угли, оставленные без внимания. Нужно было их снова зажечь, но одна лишь мысль перестала давать необходимый эффект. Я вновь долго бродил по лесу, в поисках какого-нибудь умирающего животного, в попытках обновить это чувство – тишины и безграничной власти решить судьбу живого существа. Но и это со временем перестало приносить удовольствие. Животные умирали так скоро, их маленькие тела остывали так быстро, что я ощутил еще большую ярость от того, что не мог на полную насытиться. Сегодня я чувствую себя хуже, чем обычно. Осенние ночи всегда действовали на меня удручающе, самые яркие припадки случались именно в такие вечера – ветреные, влажные, пропитанные запахом гниения, исходящим от сырой земли, от домов, от людей вокруг. Мне стало слишком тесно в квартире – шуметь сильно я не могу, потому что соседи могли пожаловаться в органы, а провести остаток жизни в, как они говорят, «специализированных учреждениях» я не намереваюсь. Нет. Сегодня я хочу выпустить своего внутреннего зверя. Когда я размозжил голову той птице, я ясно понял – есть просто животные, а есть хищники. Я был хищником. И наступил момент, когда нужно дать ему свободу. Свободу убивать.