Эвтю́мия

Многочисленные цепи звенят разрушая тишину, а в глазах блестят солнечные лучи напоминающие прыгающих зайчиков, пока Чонин наблюдает за облаками оперевшись об не сильно отросшую траву. Совсем немножко мокрую. Облака напоминают ему море и одновременно яблоки. Он так их и прозвал: яблочными облаками. Джисона такое сравнение забавляло необъяснимо сильно, но он упорно сдерживал улыбку и считал это великим достижением. Он ценил упорство и всё самое нормальное. Рукописные письма Джисона заляпаны кофейными пятнами, совсем как корм для птиц. Чонин глядит на него и невольно сравнивает длинные винтажные рукава рубашки Хана чем-то совершенно комфортным, в его понимании это белые зефирки, совсем не схожие с самой одеждой. — К черту это. Я убегаю, — твердо произносит Джисон. — Куда? — Чонин недоуменно смотрит на него с ели приоткрытыми глазами и мило морщась спрашивает. — Не знаю. Ты хочешь пойти? — Да, — вырывается ответ, а глаза всё также вопросительно глядят на старшего пока собственные слова не доходят до ушей. Цепи вновь звенят, а Джисон притягивает руки наклоняя голову в бок, пока Чонин не протянет пальцы покрытие всеми цветами радуги. Ветер дует совсем медленно, но в этот раз ощущается запах малины и цветов что кроются рядушком, около деревьев. Мгновение длится необъяснимо долго. Словно вечность. Когда Хан встает качели качаются в разные стороны издавая все возможные звуки, а пассивно-агрессивный Джисон успокаивается когда встречается с теплым взглядом Чонина и его заколкой с клубничкой. Его улыбка до невозможности красивая, словно феечки пыльцу рассыпали и улетели в сторону запаха цветов, а у Джисона персиковые, от которых торжествовал Чонин — не любитель духов. Они доходят пешком держась за руку, обсуждая разноцветные шарики которые лежать в цветной-вязанной сумке Чонина. А он чувствует себя самым счастливым, до крайности свободным, пока не ощущает что влюбляется слишком сильно, чтобы это оказалось явью. Слишком много для их общей вечности. Тайники в книгах и старых шкатулках, с значками чёрного шоколада покрыты двух недельной пылью, а Джисон чихает по несколько раз ощущая усталость от недостатка сна. — А твердил что кофе — это лучшое лекарство, — дразнится Чонин опускаясь на корточки, но увы название книги совсем не видно. — И моё мнение совсем не изменилось, — он теребит пальцы и гордо отвечает будто бы уверен в своих словах на все сто процентов, на деле оно и до двадцати не доходит. — Кофе — лучшое лекарство на все случаи жизни. Чонин фыркает, а затем смеётся приобнимая Джисона, медленно и неуклюжо, словно боится припугнуть что-то ели ощутимое. Неземное. Он никогда не любил тактильность и красный цвет, а Джисон когда-то счёл это за холод и безвкусицу, а Ян совсем не горд, доказал обратное, схватился за Джисона крепко-крепко когда он был в красной юбочке. Чонин всё ещё остаётся главным ненавистником тактильности и красного цвета, но в сторону персикового Джисона это не касается. Ветер дует со всех сторон пока яблочные облака не гниют под напором небесных слёз. Они хватают книгу слушая как крупные капли приземляются на землю, до того как Джисон не улыбается впервые за весь день. Тогда Чонин осознаёт что все его внутренние ощущении прямиком зависят от мальчика-белки который сидит на полу оперевшись об тумбочку. Мальчика с запахов персика и любителем красных юбок. — Чонин, слушай, — почему-то вслух произносит Джисон, а Чонин садится рядом и внимательно слушает, тычет носом в шею Хана и прикрывает глаза нюхая запах персиков. — Тут твердят что стихи посвященные луне, пишут люди которым в жизни не повезло с парой, а я ведь гадал почему перестал писать их после встречи с тобой. Кажется он влюбляется всё сильнее и сильнее, до зависимости от персиковых духов и винтажных рубашек Джисона. Кажется вся их любовь помещается в их общую вечность. Вечность которую освещают солнечные зайчики и покрывают яблочные облака.