Апельсиновый закат

Киллуа никогда не катался на велосипеде. Да его у Киллуа никогда и не было. Он случайно сболтнул об этом Гону за завтраком и, признаться честно, ожидал совершенно другой реакции: неловкого смешка, неудержимого взрыва хохота, сочувственного взгляда… Получил, что получил – и без того огромные глаза Гона расширились донельзя: тот просто не мог представить подобного.  Сколько сил было потрачено вместе с верным железным другом, сколько дорог Китового острова пройдено… Не находясь с Киллуа так долго, не зная его как самого себя, Гон и впрямь не удержался бы от подозрительного взгляда, будучи глубоко уверенным, что это неправда. Однако, так оно и было. И Гон решил положить этому конец. — Будешь учиться, — поставил он друга в известность, притащив с чердака свой старый велосипед, — я буду контролировать. — Учиться на этом? — усмехнулся Киллуа, в глубине души тронутый импульсивным решением. Гон есть Гон, и его не исправить. Пора бы привыкнуть: чего хочет – обязательно добьётся. Да, самый первый транспорт Гона выглядел не слишком презентабельно: покрытый ржавчиной, наверняка скрипящий при каждом повороте руля (в этом мальчики тут же убедились). — Ну, — Гон почесал затылок, — старичок, конечно. Зато от этого не менее ценный. И верный. Снова этот огонёк в глазах. Ещё минута, и разгорится целый пожар.  — Тут не особо ровно, — заключил Киллуа, осматривая окружающую его местность. Он все ещё не мог поверить в реальность происходящего. — Знаю, — простодушно отозвался Гон, — мы пройдём с тобой немного, остановимся, где дорога лучше всего. Я прекрасно знаю то место, миллион раз был там в детстве. Ну, — уточнил он, замечая, что Киллуа опять собирается усмехнуться, — до экзамена Охотников. Предупредив Мито-сан об уходе и, возможно, нескором возвращении, мальчики покинули знакомую местность Китового острова и с боевым кличем устремились вперёд. Толкали «машину» по очереди, убивая время разговорами ни о чём. Так, выяснилось, что любимое время года Гона — лето, Киллуа — зима; Гон обожает легкомысленные комедии с известными персонами в главных ролях, Киллуа же, напротив, предпочитает фильмы ужасов; и много, много прочего… к удивлению и восторгу приятелей выяснилось, что они оба восхищаются закатами. — Я их здесь почти каждый вечер наблюдал, — признаётся Гон, — уж больно завораживают. Мог бы несколько часов просидеть без движения… жаль только, что кончаются быстро. В темноте так не посидишь, — он неловко хихикнул, — в ней нет того очарования, что было в закате. — А мне кажется, это хорошо, что закаты быстро кончаются, — пожал плечами Киллуа, — напоминают человечеству, что прекрасное не вечно. Смотри недолго, пока можешь, а затем занимайся своими делами… Его плечи дрогнули – не слишком приятные воспоминания. Очарованный, как и Гон, закатом, он поддавался лучшим чувствам, которые в нём пробуждал заход солнца, однако суровая реальность оказывалась сильнее, и он вынужден был оставаться в кромешной тьме, озираясь, настороже, в поисках очередной жертвы. Таким было детство Киллуа – холодным и мрачным. В нём не было места свету. Гон же, в свою очередь, никогда не испытывал ничего подобного. И, хвала всему, кто за это в ответе, не испытает никогда. Киллуа этому рад. Он прикусил губу – всё-таки они с другом совершенно разные. Но сейчас этим мыслям нет места – их занимают другие, более актуальные – как правильно держать равновесие, одновременно крутить педали и умудряться следить за дорогой. — Да это искусство какое-то, — выдыхает Киллуа, моментально грохаясь на землю. — Мне его ни за что не понять. Он звучит почти равнодушно, но очень хочет попытаться ещё. — Это ничего, — ободряюще улыбается Гон, — видел бы ты, сколько я пытался. Зато потом никогда не разучишься. Мотивация вновь сесть за руль, что и делает сейчас Киллуа, мгновенно возрастает от таких тёплых слов. Он пытается и пытается, мысленно ругаясь на собственную неуклюжесть, продолжает вставать и садиться снова, подбодряемый весёлыми окликами Гона и его многообещающими цитатами о выдержке. Казалось, само небо просветлело, когда у него наконец начало получаться, листва мощных деревьев, обступивших опушку, зашелестела громче и приветливее. Лёгкий ветерок пробежал по лицу Киллуа. — Вот это я называю победой! — торжественно твердит он с гордостью в глазах. Такая же гордость и в глазах Гона. Он всегда разделяет победы Киллуа, как свои собственные. — Поздравляю, Киллуа! — почти кричит Гон в искреннем, давно затаившемся и ждущем выхода торжестве. — Теперь можно кататься вместе! Ну… по очереди. Транспорт-то один. Оба беззаботно рассмеялись. Так они и сделали — весь оставшийся вечер был посвящён честному обмену, обмену мест. — Последний круг, Гон, — пообещал Киллуа, лёгким прыжком вскакивая на велосипед, — потом ты. Он быстро разогнался, набирая привычную скорость, под влиянием приятной минуты развёл руки в стороны, выпрямляя спину, всем телом ловя летящий навстречу ветер. Вопреки обещанию, вернулся нескоро, уж точно не после одного круга. Таким непривычным оказалось ощущение… свежести? и свободы? Ему невозможно было противиться. Ожидал застать Гона с его обычным в таких ситуациях выражением обиды, но… Гон вообще его не ждал. Отвернулся от дороги и сидит. — Судя по твоему терпению, я могу ещё кружочек пропустить, да? — не удержался Киллуа от язвительного замечания, но… осёкся.  Внезапно дух перехватило. Гон отвернулся от дороги не просто так. Он смотрел на закат. Действительно, весь вечер был проведён в поездках, неудивительно, что ночь начинала вступать в свои права, и на землю спустился закат. Закат. И какой… Огненно-яркие полосы испещряют небо, словно не оставляя на нём ни одного живого места, безжалостно спускаясь к самому горизонту. Небрежно раскиданные солнцем по небосводу лучи еле заметно проникают в лёгкие, невесомые будто, серебристые облака, ещё больше подчёркивая их отстранённость, непричастность ко всему, что творится внизу, на земле. Киллуа судорожно ищет подходящие слова, чтобы описать всё, что он может сейчас созерцать и, к своему удовольствию, не находит их. Такое иногда случается, так, определённо, и должно быть. Закат – нечто внеземное, неподвластное обычным людям. — Невероятный… закат, — только и может он выдавить из себя. — Да, — улыбается Гон самой тёплой улыбкой, на которую способен, — впечатляющий. Не знаю, правда, как назвать… апельсиновый он, что ли? Киллуа удивлённо смаргивает и, внезапно для друга и самого себя, тонет в неожиданно накрывших его волнах хохота. Такое название мог придумать только Гон, донельзя наивный, добрый и простой. — Гон, — обращается он к другу, немного успокоившись, смахивая слезу. — Ты… просто чудо. Гон продолжает сконфуженно улыбаться, не понимая, почему Киллуа стало так смешно. Киллуа обязательно расскажет, как только они вернутся домой: здесь неподходящее место для разговоров. Закат никогда не бывает достаточно долгим, чтобы сполна им насладиться, охватить взором каждую деталь. Так зачем тратить время и сейчас? Тем более, когда он такой… такой… Киллуа сдаётся. Апельсиновый. Пусть будет апельсиновый. Мысленно хихикнув над этим ещё раз, он обещает себе всерьёз задуматься: зачем он, как и все, пытается всё усложнить?