Солнце которое не светит

Лес больно застонал, разрываясь своими громкими криками на всю чащу, пугая, те, не многочисленные выжившие виды зверей да птиц. Деревья изламывались от порывов ветра, рыдая в такт с далёким дождём, усыпая землю гнилью своих стухших крон. Ползущая по всему лесу тьма, словно животная хтонь, поглощает все встреченное на пути, утапливая маленькие кустики, молодые побеги и тоненькие стебельки вот только только пробудившихся деревьев в бескрайний мрак греха и лжи. Стойные деревья, что уже давно скрывают гущу от внешнего мира медленно умирают, верные стражи мира сего склоняются перед горячей тьмой, отдаваясь в ее владения. Чаща разлагаетесь. Как и ее хранитель. Леший гнил заживо, разваливаясь в труху, словно сжираемый прошедшим пожарли из нутрии. Пожаром, что проник в его тело греховным червём в то злополучное утро. И он принял его. Принял гниль в своем теле, как родную, смиряясь с мыслями и новым взглядам на жизнь. Чаща сгнивала, утягивая за собой и своего верного раба… он погряз во грехе, покорно склонив голову к жертвенном алтарю. Позволяя занести над собой лезвие, а теперь, смирно ожидая, когда судьба палачь расколет ему глотку, позволив встретиться со старшим братом лицом к лицу. Если, это именно Нариндер сжёг чащу, то разговор, по ту сторону горячих черных врат, будет веселым. Если, брат вообще решится его примостить к себе. А ведь он может бросить его тут, оставить, как веселый аттракцион для себя и своей паствы, что так верно ему служит, пускай и имя агнца не известно, но он там будет. Будет немым зрителям его мучений, цекличных мучений последего века его не долгой жизни. Шамура грубо смял худенькие бледные плечики брата, с силой роняя того на мокрый земляной мох, растекающийся как белесая плесень по всей чаще, отравляя землю. Его бледное, словно послевоенный пепел, лицо, кажется, до больно знакомо грозным. О, эти жгучие чёрные глаза, словно червоточина заряженного мушкета. Он готов поклясться, что видит хрупкий блик от пули в глубине этих черных провалов. Осталось только спустить курок… Тонкие губы стянуты, как пропитанный спиртом фитиль от пороховой пушки. Его грозная, фиолетово-черная фигура, во тьме вновь начинающейся грозы, словно нерушимая осадная башня. Его взметнувшаяся от острого порыва ветра блестящая белоснежная воаль, словно дым от раскаленных дул заряженных орудий. Апостол войны, ангел, несущей свой кровавый крест по миру, тянущий за собой черный шлейф из копоти и гари былых сражений. Утягивая во мрак всех тех, кто так бестактно обременяет себе горячью войны, добровольно вешаясь в петли военных контрактов и покроной службы. Брат жесток, но не с родными, братья и сестра для него дороже любой валюты, даже если разменной монетой станет его жизнь. Лишь единожды, он не смог смолчать, он продал себя эмоциям, позволяя себе жестокость. В ночь. Когда небеса разверзлись страшной кровавой бойней, обрекая всех молодых божеств на вечные муки в цыкличных чистилищах, да и, не только, молодых… В ночь черного шествия смерти по миру, старший снизверг того с престола, сослав в закрытый мир по те врата. Запечатав туда двери, обременяя этим и выживших родных, обменяв их сердца на нерушимые замки для чёрных врат. Леший не причитал, смирился со взглядами старшего и своей новой ролью стражника мироздания, потеряв покой на веки, он лишь хотел поскорее все это закончить и вернуться домой. К себе, в мирный лес… в немой надежде уйти от всего окружения и горящей в душе боли от потери старшего брата. Нет у него больше дома. А Шёлковая Колыбель его губит… деревьям и кусатам не место в горах, а диким животным и подавно. Он не может сидеть подле брата, там он разлагается точнее также, как и в родном лесу, но тут… он дома… Леший больно зашипел принимая поражение в молчаливой битве авторитета старшего. Он не намерен биться с братом физически. Куда ему… мелкому истощённому и выпотрошенному словно тряпичная кукла божику. Шамура, не принял столь быстрого поражения. В груди вскипала боль, боль и страх за состояние младшего, на равне с гневом от столь бестактных действий, пуская и пьяного, родственника. Мысли, что он может с собой сделать, останься Леший на едине в этом мертвяном лесу, пугает. Но он, не может быть с ним рядом. Шамура… консервативный, подобное поведение со стороны юного епископа выводит из себя. Не так он воспитывал брата, если, те не многочисленные встречи и короткие наставления можно назвать воспитанием. Младших, почти всегда был один, Шамура, больше был обеспокоен своим другим братом нежели остальными родственниками. Он и о Лешом то узнал только через два года от его рождения, а сейчас еще наставлять пытается… Куда ему… Он не знает о младшем ровным счётом ничего, не знает как ему помочь и что делать, это кошмарно. Самый старший из всех нынче живущих, вроде бы, тот, к кому младшие должны идти за советом и помощью, самый мудрый из родных, не знает что ему делать! Младший себя губит… И ему нужно это основить. Но… как!? Как ему усмирить хаос? Как война может быть порядочной и мирной? Как он должен утихомирить тот ураган эмоций что по сей день вертится волчком в чужой душе?! Что ему делать? Леший все смотрел на него, смотрел своими давно утраченными глазами, а по ту сторону кровавой повязки лишь чистое безумие, чистейший хаос. Епископ чует это, он слеп в чужих эмоциях, но чувствует сокрытые в душе страдания и муки. Повод поговорить, попробуй заново, постарайся вновь поговорить. Сделать хоть что-то! Неужели, тебе важнее собеседная неприкосновенность и гордость, нежели мучения родного брата? Неужели ты все ещё верен лишь одному из всех своих близких? Как летучая мышь, так же бдящая во тьме холодных пещер… Выбрал самого сильного потомка и ростит только его. А остальное не выживут. Но они выжили… явно затоив на старшего обидно. Каждый хочет на друг друга клинки, вопрос только один… Кто ударит первым? Он ушел… Видимо, хранителю Шоковой колыбели, собственная гордость и величие важнее, нежели медленно разлагающийся душевно брат. Но лесной червь это уловил, уловим сметение и негодование старшего, усмехнувшись, он пилил того мыльным и пьяным взглядом своей помятой зеленой короны, оплавлоеенной в геенне огненной. Не такая судьба брату предначертана… Леший, он… он сильный дух, он справится, ему просто… просто… нужно побыть одному…

"Пять становится четырьмя, становится тремя, становится двумя, становится одним, становится ничем."

Черным мороком, барат растворяется во тьме грозовых облаков, уходя под грозовые авации громовых раскатов. Это его симфония, покорный апостол, везде следующий за ним черной тенью, на пару со смертью. А Леший… А что Леший? Он все так же лежал на земле, смиренно наблюдая за скоротечными порывави ветра где-то высокого над верхушками деревьев, гоняющими чёрные смолистые облака, растворяющиеся в сером небе как аква на холсте. А лес все еще молчит… лишь болезненные стоны растений и крики далеких раненых зверей его смиренная симфония. — Леший? Только не ты… Писклявый брат Каламар, ой как не вовремя явил свои щупальца на его землю. — Пошел вон. Даже не пытался, кого кого, но не Каламара он хотел бы сейчас видеть. Он вообще ни кого не хочет видеть. Оставьте его уже в покое… дайте придаться забвению и вечному смирению. — Барт, земля сырая, ты можешь простыть, вставай. Его холодные и склизкие руки к которым лесной дух привык еще с отрочества, но никого не считал их родными, на удивление, казались, не такими уж и холодными. Даже не мокрыми. Пьяное тело не сопротивляется его действиям, он подавленен, подавленная его гордость. Все что угодно, только, оставьте его в покое. У старшего епископа аккуратные тоненькие пальцы, черезчур длинные, с неестественно увеличенным количеством сочленений, словно длинные щупальца, плосковатые к концу, как водоросли. Он, аккуратно со всей возможной в своей душе заботой поднял брата с земли, усаживая к себе на колени, увы, ему не хватит сил поднять брата целиком и усадить того на дерево рядом, или, поставить на ноги. Каламар не дурак, учаял запах перегара что стойким ядом тянулся от младшего, уверенно расползаясь противным запахом низкокачественного алкоголя. — Что случилось у вас? Подслушивал…очевидно… вроде, ушей лешили, а греит свои обрубки будь здоров. Ни стыда ни совести… — Ничего. Оставь меня! Червь попытался отстраниться от брата, но тот удержал бунтаря на месте, прижав чужую чудрявую голову к своей груди. Каламар тихий вздохнул, отодвинув золотистую бахрому своей робы, завернув брата в свою мантию, младший был против, он попытался воспротивится этим жестам милосердия со стороны родственника, но, алкоголь давал о себе знать, пьяные отмашки с короткими пьяными ругатемтвами, не принесли своих плодов. От чего, пришлось лишь смириться со своим новым положением. Кучерявые пряди разметались по голубоватому, усыпанному веснушками словно чешуей плечу брата. Его стираный кафтан под мантией, сползший с одно плече из-за неудачно подобранного размера, пах каким-то порошками для стирки и непривычной свежестью, словно в лазарете. Да и на ощупь он был такой же, как постельное бельё из дешевой хлопковой ткани, такое было не жалко заляпал хоть кровью хоть желчью, из часто использую в госпиталях, такую ткань легко изготавливают и легко заменит в случае чего. Брат усадил младшего на свои колени, прижимаясь своей прохладной, голубоватой щекой к взмокшей от измороси кудрявой макушке брата. Прохладные кончики его тоненьких пальцев, холодили кожу, впрочем, это было в некотором роде приятно, держа брата словно младенца на руках. — Отпустить меня… Недовольно пробормотал епископ, возмущённо захныкав, надувшись как молодой будон цветка. — Что случилось? Старший настойчиво требовал ответов, да, Каламар тот еще нытик, но если он чего-то захочет, упрётся рогами в ворота и ничего его не потревожит, пока он не получит желаемое результата. Упертый баран способный заплакать в любой давящей ситуации, это про него. — Я уже ответил. Продолжил гнуть свою линию младший, он тоже, упертый баран, этой чертой характера они похожи, хотя, в некотором роде, все епископы упертые бараны, но сестра легко сдавалась, если не получается, а Шамура ищет более изощеренные способы добиться желаемого, обычно, у негосе получается с первого раза, не то что у Каламара или Лешего. Младший недовольно шмыгнул своим маленьким красным носом, в знак протеста отвернувшись от брата, спрятавшись в его собственной мантии, недовольно защелестев. Брат не давил, ласково проведя ладонью по кудрявым волосам, даже содействуя брату, помогая завернуться тому в свою робу. Хранитель Анкордипы тихо вздохнул, продолжая гладить брата через темную махровую ткань. Тихонько зашептав что он всегда будет рядом и никогда не бросит младшего. Тощии, как молодые ветки ивы когтистые руки червя, осторожно обхватили брата поперег груди, уткнувшись носом в его холодное плечо, шумно втягивая запах рубахи, запах больничных препаратов, морской соли и болезней. Каламар никогда не отталкивал, всегда был рядом с младшим, никого не врал тому, он внес в его воспитание куда больше нежели другие, пускай назвать их близкими нельзя, Леший сам того не желал, а брат как-то и не настаивал. Сколько лесной дух себя помнит, старший всегда был одинаково боязливым и труслив, в его детстве, Леший этого не понимал, потом, когда вырос, смотря на отношения старшей сестры к брату, перенял ее характер на себя, случилось ли это из-за того, что сестра произвела более яркое впечатление о себе в виду своего бойкого характера и на фоне тихого Каламара стала более авторитетна в глаз тогда еще молодого хаоса. Не ястно, но ясно было одно, Хекат воспользовался этим и воспитала Лешего именно так, как хотел когда то воспитать самого Каламара, но, толи опыта не хватило, толи методы оказались слишком жестоки, в общем, покровитель болезней плотно ассоциируется с жалостью и немощность. А хаос стал семейной гордостью, по крайней мере в глаза сестры это точно, он был такой же бойкий, такой же неоправданно жестокий. Про Каламара забыли так же быстро, как он и появился в их семье. Вынужденный вечно прятаться в тени своих родных. Лишних раз переживая за каждую мелочь. Возможно, только Леший видел в старшем скрытую натуру настоящего воина. Может быть, брат и начинал паниковать от любого незначительного действа в его сторону, будь си действие доброе аль злое, не имеет значения. Но он может дать отпор, он стоит на своём, он борется за собственную территорию и открыто воинствует даже в разговорах с родными, пускай, в таких разговорах его быстро попускают. Он умелый полководец и к делам насущим относится всегда с холодной головой и рассудительной точностью. Сильный правитель достойны своей територии. Так его может охарактеризовать младший. В отличии от Шамуры и Хекат, он не утомлял юного бога бесконечными наставлениями и упреками, не читал ему лекцию о поведении, не запугивал легендами оканчивающиеся смертью, дабы отгородить юнца от всего, что может ему навредить, нежели по нормальному рассказать ему о гредущех опасностях. Он слушал младшего… Тихо гладя того по голове, ласково улыбаясь. Он… просто… был рядом… Он старался рассказать брату все как есть на самом деле, донося мысль, пускай и через немного корявые сказки, иногда завуалированно рассказывая тому о, далёко не терских вещах. Но он понимал его. Понимал эту тонкую аллегорию, находил в словах брата скрытый смысл. Может быть, Шамура тоже оставляет в своих речах великий смысл, но Леший его не понимает. С Каламаром проще, он словно, чувствует брата. По настоящему чувствует его горечь и жгучую боль. Именно с кровавым опостолом болезней, чернеющий хаос познал себя и свое будущее. Именно с братом он совершил те глупые детские ошибки которые видят родители, именно источающий боль да горечь старший брат подарил ему, наверное, самый ценный подарок… детство. Это потом уже, ближе к степеному юнешеству его передали сестре на воспитание. Шамура не принимал участие в его воспитании, лишь изредка дарил ему вязаные шёлковые вещи. Приятные на ощупь, но так не приглядные ему самому. — Я… так устал… Если бы у него были глаза, он бы заплакал. Хаос даже почувствовал этот зудящий жар в кровавых глазных провалах, это ударившее по переносице тепло, этот неприятный зуд в уголках разорванных век, чувствуя подступающую истерику. Рваный вздох с тихими всхлипами. Он сжал рабаху брата сильнее, стараясь задушить в себе эти накатывающие чувства безысходности и боли. Тонкие пальцы ласково зарылись в его кудрявые пряди, начиная нежно поглаживать кожу головы, перебирая грязные в земле и мху пряди. Вторая рука бережно лежит на спине младшего, так же неторопливо поглаживая его дрожащее тело. Он… такой милый… единственный кому не плевать на младшего, единственный, кто сейчас, в это время рядом с ним. Единственный, кто видел его любым и никогда не осуждал юнца за его настоящие чувства.ю и действа. Именно с ним он может быть по настоящему искренним, только с ним и перед ним… Леший разразился несдержанным рыданием, крепко сжав старшего в своих руках, открыто зарыдав в его плечо. Уткнувшись в основание шее, почувствовав запах соли и влаги. Слез нет, лишь едкая боль в черепных провалах его головы, напоминающая о былом и пройденном когда-то страхе. Каламар не осуждал, продолжая ласково гладить того, тихонько нашептывая юному богу давно желанные им слова. — Я рядом, я с тобой малыш. Прошу… останься рядом со мной…

«Я всегда буду рядом»