Sweet, Sweet, Sweet Semen.

      Он не должен так сильно зацикливаться на языке младшего. Если вы спросите, он не. Не совсем. То, как ярко-розовый кончик выглядывает, чтобы поймать соломинку, как обвивается вокруг неё, как его губы сжимаются, втягивая жидкость, как двигается его адамово яблоко — всё это можно заметить невооружённым взглядом. Он не пялится.              Сынмин сглатывает и делает вид, что слушает учителя по вокалу; что-то о технике дыхания, он уверен. Или что такое вокальный диапазон.              Его глаза быстро бегают между губами Чонина вокруг соломинки и богом забытой чашкой, из которой он прихлебывает. Ананасовый сок. Он пил ананасовый сок большую часть недели, и Сынмину кажется, что он сойдёт с ума.              Быть иррациональным не для него; он расчётлив и педантичен и — Господь, блять, всемогущий, этот ребенок только что застонал? Он пристально смотрит на него и пытается не обращать внимания на румянец, разлившийся по щекам.              — Ты в порядке? — спрашивает учитель.              — Извини, чуть не подавился. Кажется, я так устал, что забыл, что пью.              — Хорошо, — учитель, кажется, понимает. — Думаю, я достаточно долго держал вас, ребята. Отдохните, жду вас завтра в это же время.              Примерно через тридцать секунд, которые он тратит на сбор вещей, Сынмин делает умоляющее лицо. Он не может оставаться наедине с Чонином, всё ещё пьющим свой чёртов напиток — сколько вообще нужно времени, чтобы допить одну бутылку, — потому что он не уверен, что будет делать.              Уже поздно. Он почти уверен, что они одни в компании. Сынмин всю неделю избегал Чонина. То, что младший, воспользуется единственной возможностью загнать его в угол, когда они останутся одни, было неизбежно.              Чонин плюхается на своё место и, раздвинув бёдра, вытягивает ноги. Он ставит напиток на пол рядом со стулом, стонет и поднимает руку над головой. Сынмину в глаза бросается кусочек его живота, и, ну правда, он видел его много раз, в конце концов, они соседи по комнате. Он не понимает, почему это вдруг так манит его, почему искушает. Он стискивает зубы.              — Что-то не так, хён?              Он не смотрит, отказывается смотреть, потому что знает, что Чонин будет смотреть на него широко распахнутыми глазами, а его губы будут мокрыми от напитка и поджатыми от беспокойства. Он отвлекает себя поиском чего-то в своей сумке.              — Хм? Нет. Всё в порядке, Инни, — повисает пауза, и его плечи напрягаются с каждой минутой тишины.              — Тогда почему ты избегаешь меня?              В горле пересыхает. — О чём ты говоришь? Я не избегаю тебя.              Прямо сейчас он прекрасно осознаёт, что они единственные живые души в компании, не считая охранников. Он чувствует, как кровь бежит по его телу, как блестит ананасовый сок на губах, на языке Чонина.               — Ты даже не можешь смотреть на меня сейчас.              К слову, он оборачивается только из-за проскользнувших ноток боли в голосе парня. Он жалеет об этом, потому что, как и ожидалось, глаза Чонина широко раскрыты и блестят, и Сынмин не может не думать… о всяком. Он ненавидит неадекватность отсутствия контроля над своими эмоциями и очень сильную тесноту, растущую в его штанах.              — Йен-а, — начинает он, но замолкает из-за нехватки слов.              Парень глупо моргает, глядя на него, и, Боже. — Я сделал что-то не так? Ты на меня злишься?              Сынмин совершает ошибку, когда медленно приближается к нему, приседая между его ног. — Нет, никогда. Я… Хён просто…              Он закрывает глаза, потому что как он может сказать своему лучшему другу, что хочет попробовать его сперму на вкус, или что он был объектом его фантазий в течение долгого времени, и это, наконец, достигло своего апогея.              — Сынмини-хён, — раздаётся шепот, совсем хрупкий, почти напуганный или, наоборот, восторженный. Он прослеживает взгляд Чонина на свои штаны и весьма очевидное напряжение в них.              — Извини. Я… это не… — смущённый, Сынмин отшатывается.              Но он не успевает договорить, когда Чонин тихо и с ноткой любопытства спрашивает: — Я… Это из-за меня?              — Йен-а, — выдыхает Сынмин.              Следующие слова выбивают из него дух. — Помощь нужна?              Он замирает и пытается осмыслить то, что только что сказал младший, замечая, как тот сразу сожалеет о сказанном.              — Я имею в виду, если ты… извини, хён, я не хотел сделать это странным, — Чонин суетится, и Сынмин понимает, что возбуждается.              — Ты бы сделал это?              Младший моргает, шестеренки крутятся в его голове. — Если… если бы была возможность?              С губ Сынмина слетает нервный смешок. Ему кажется, что он точно умрёт. Его глаза опускаются к штанам Чонина, подмечая, что тот тоже возбуждён, пока руки тянутся к молнии.              — Могу я?              Чонин вздрагивает, будто только что осознав своё возбуждение. Он сглатывает, застенчиво кивая. Сынмин хочет отомстить за все те дни, когда кончал в одиночку, но прикусывает губу, сдерживая любые слова, что заставили бы Чонина сказать это. Он нуждающийся и жадный, и он так сильно хочет этого.              Он быстро справляется с молнией и пуговицей свободных джинс, но приходится повозиться, чтобы снять их с тела Чонина. Он в боксерах, и Сынмин не утруждает себя их стягиванием, вместо этого достаёт полу возбуждённый член через небольшой вырез на них и трепещет от тяжести пульсирующего органа в ладони. На розовой головке выступает капелька белой жидкости, и Сынмин без лишних раздумий слизывает её.              Над ним раздаётся вздох, и он пытается не застонать. Какой красивый звук.              Он тычется языком в уретру, обводя по кругу и прижимаясь к ней. Чонин вздрагивает. Он спускается поцелуями от кончика к основанию, играет с яичками, прежде чем вернуться обратно. Он делает так несколько раз, ему нравится, как парень становится влажным от его прикосновений, а после, наконец, заглатывает полностью.              Чонин делает резкий вдох, и для него это такое же облегчение, как и для Сынмина, который вот-вот спустит в штаны; он старается не смотреть на младшего, потому что знает, что не сможет удержаться от того, чтобы кончить.              Несмотря на всю скопившуюся сексуальную неудовлетворённость, он двигает головой в диком темпе, посасывая всю длину, как соломинку, с которой ранее пил Чонин. Его рот занят, челюсть болит, он чувствует, как член Чонина упирается в заднюю часть горла, но больше всего его возбуждают тихие звуки (хён, хён, хён. пожалуйста, Сынмини-хён, пожалуйста, я—), из-за которых он задумывается, что, если ему удастся довести Чонина одним своим ртом, то он хочет посмотреть, что станет с парнем, когда Сынмин использует своё тело.              Руки в его волосах направляют, пока Чонин трахает его рот, и это так горячо, так резко, что Сынмин не может сдержать собственные тихие стоны и вздохи. Он двигает головой вверх и вниз, ласкает пальцами яички, и так сосредотачивается на торопливых движениях, что почти вздрагивает, когда Чонин кончает ему в рот.              Он осмеливается взглянуть на младшего и видит его блаженное выражение лица, голова запрокинута, бёдра дрожат, а губы опухли от попыток сдержать звуки удовольствия. Сынмин кончает неожиданно даже для самого себя, и нега расползается по телу. Он почти не может поверить, что сделал это нетронутым.              Он отстраняется от Чонина, опускает голову на вспотевшие бёдра младшего и сглатывает. Вкус точно такой, какой он и представлял, — сладкий и терпкий. Он хочет ещё.              Они достигли оргазма вместе и теперь прижимаются друг к другу.              — Хён, прости, я не хотел. Я должен был предупредить тебя, и я… — извиняется Чонин с придыханием.              Сынмин забирается к нему на бёдра и целует его, вкус спермы и сладких фруктов оседает на языке. Он отстраняется и сталкивает их лбами.              — Завтра, — говорит он. — Я куплю тебе ещё ананасового сока.