Помнить тебя

      Это был он. Долохов. Человек, который девять лет назад был буквально одержим ею. Он был введён в дом Ростовых Николаем, с которым его тогда связала короткая, но впоследствии оказавшаяся непрочной дружба. Соня очень быстро почувствовала, что ездит он в дом Ростовых исключительно ради неё. Да и все это чувствовали. Всякий раз, когда он разговаривал с нею или приглашал на танец, в его глазах, обращённых на неё, она видела огонь настолько безумной страсти, что буквально терялась и цепенела. Он сделал ей тогда предложение, но она отказала ему, объяснив свой отказ тем, что она любит другого – своего кузена Николая. Самой себе она признавалась, что не только это было причиной её отказа. Девушка боялась Долохова, боялась той неистовости, с которой он смотрел на неё. Ни до, ни после встречи с ним она не видела ничего подобного ни в чьих мужских взорах. Она мечтала тогда о тихих семейных радостях с Николаем. Ничего тихого взгляды Долохова не обещали. В его светлых глазах была тёмная бездна, куда ей совершенно не хотелось рухнуть. Да и вообще, репутация у этого человека была самая скверная. Он был известен как завзятый картёжник, гуляка, распутник и дуэлянт. Про него ходили разные тёмные слухи, и по этой причине девушка чувствовала к нему ещё бо́льшую неприязнь.       Долохов тогда отомстил Николаю и всем Ростовым за её отказ, обыграв через несколько дней Николая в карты на крупную сумму, которая пробила большую брешь в доходах и без того разоряющейся семьи. На этом их дружбе пришёл конец, и больше у Ростовых Долохов никогда не бывал.       И вот он снова здесь. Рядом с ней. Смотрит в упор, не мигая.       Денисов, который перед этим что-то взволнованно говорил Николаю, тоже обратил внимание на подошедшую Соню и вежливо поздоровался с ней и с Николенькой:       – Здравствуйте, Софья Александровна, здравствуйте, Николенька.       Долохов тоже слегка склонил голову и произнёс:       – Здравствуйте, Софья Александровна. Давно не виделись.       Соня уже успела немного овладеть собой и ответила на приветствие:       – Здравствуйте, Василий Дмитриевич. – Долохову она тоже слегка кивнула и с трудом выдавила из себя, – Здравствуйте, мсье Долохов.       Потом обратилась к мальчику:       – Николенька, пойдемте в дом.       Когда она отходила от мужчин, то услышала слова Денисова, который, видимо, продолжал говорить то, о чём вёл разговор с Николаем ещё до прихода Сони.       – Я знаю, между вами были какие-то недоразумения, но прошло столько лет, пора все забыть…       Николай ничего не ответил, но послышался голос Долохова, который тоже что-то начал говорить бывшему другу. Только Соня с Николенькой уже вошли в дом, и слов она не разобрала.       «Зачем он приехал? Для чего?» – эти вопросы бились в её голове, пока она приводила себя в порядок перед обедом: поправила растрепавшиеся волосы, щёткой почистила подол платья от налипшей земли и травинок, сменила уличные ботинки на домашние туфли и умылась приятно прохладной водой из кувшина, за которой сначала сама сходила на кухню, как всегда это делала. Плеская водой на разгорячённое лицо, она надеялась, что не только охладит кожу, но и внесёт покой в мысли, которые пришли в смятение при виде Долохова. Больше всего на свете ей хотелось сейчас запереться в своей полутёмной комнатушке и не выходить из неё, пока опасный гость не покинет дом.       «Может не выходить к обеду, сказаться больной?» – думала девушка. Но эта уловка уже применялась ею накануне: повторять её ещё раз – вызвать подозрения и разные толки. Кроме того, она почувствовала какое-то раздражение перед собственной трусостью, вызванной страхом от неожиданного приезда Долохова. В конце концов, она уже давно не шестнадцатилетняя девочка, которая краснела от любого взгляда этого мужчины и не осмеливалась поднимать на него глаза. Она взрослая женщина с определившейся раз и навсегда жизнью. И негоже ей бояться человека, который совершенно не властен над нею. Даже если Николай не спровадит его сегодня под каким-то благовидным предлогом, он не останется надолго в этом доме. Когда-нибудь да уедет, и её жизнь пойдет своим чередом. А пока просто надо постараться как можно меньше с ним видеться, и только на людях, а не наедине.       Приняв такое решение, Соня высоко подняла голову, расправила плечи и пошла в столовую к обеду.       Все уже собрались за столом, но обычного непринуждённого оживления не ощущалось. Приезд Долохова внёс тревожную и напряжённую ноту. Судя по тому, что он тоже был в столовой, Денисову удалось каким-то образом уговорить Николая примириться с бывшим другом и оставить его погостить вместе с ним, с Денисовым. Однако все Ростовы помнили тот приснопамятный для всей семьи проигрыш и чувствовали себя неловко. Только Долохов, судя по выражению его лица, никакой неловкости не ощущал. Напряжённую атмосферу немного удавалось развеять разве что Денисову, который с обычной своей увлечённостью за обедом завел разговор о недавно прошедшей войне. Это была не вполне подходящая тема для смешанного общества, где присутствовали дамы, но она отлично подходила для того, чтобы втянуть в разговор всех мужчин: и Николай, и Денисов, и Долохов – все они воевали, и каждый по-своему отличился на этой войне. Денисов и Долохов были особенно известны тем, что командовали партизанскими отрядами, и этот новый способ ведения войны, во многом определивший её победоносный исход, вызывал всеобщее восхищение и любопытство.       Когда обед закончился, Соня поспешила улизнуть, наскоро пробормотав, что ей пришла пора присматривать за горничными девушками, проводящими уборку комнат. Весь оставшийся день она практически не видела Долохова, разве что издали. Он, казалось, вполне освоился в доме, вместе с Денисовым продолжал какие-то беседы с Николаем и вёл себя непринуждённо. За ужином они снова увиделись, но никакого общения между ними не было. За столом вёлся обычный безличный разговор о том, о сём. Но, по крайней мере, из разговора девушка узнала, что Долохов заехал не просто так. Он ехал в своё имение, которое находилось в соседней губернии, а по дороге решил заехать в уездный городок К-в, неподалёку от Лысых Гор, где иногда проводились конские ярмарки. Он вышел в отставку в прошлом году, как и Николай, и вплотную занялся делами своего поместья. Его весьма заинтересовало коневодство, которым когда-то занимались в его имении прежние владельцы, и он решил возобновить разведение лошадей. Для этого хотел прикупить несколько лошадок на ярмарке, которая как раз через несколько дней должна была начаться в К-ве. По дороге он встретил Денисова, который получил на своей воинской службе длительный отпуск по болезни и для лечения ран. Разговорившись с ним и узнав, что он едет навестить Николая Ростова, Долохов, видимо, попросил старого друга отвезти его в Лысые Горы.       Вечером Соню в честь приезда гостей попросили поиграть на фортепьяно, которое стояло в гостиной. Она послушно согласилась и сыграла несколько пьес. Однако вместо обычного свободного погружения в музыку, которое всегда расслабляло и успокаивало её, она чувствовала постоянное напряжение и даже чуть не сбилась в исполнении, что с нею бывало крайне редко. Причиной был неотступный сверлящий взгляд на неё Долохова, сидящего на кресло в тёмном углу гостиной, куда не достигал свет свечей. Девушка не видела этого взгляда, так как сидела боком к нему и старалась даже не смотреть в его сторону. Но ощущала его всей кожей, всем своим существом. К счастью, её небольших ошибок в игре никто не заметил.       Ночь она провела беспокойно, а утром была в таком взвинченном состоянии, что решила хоть ненадолго уйти из дома, чтоб избавиться от давящего на неё присутствия этого человека. Поэтому после завтрака она взяла книгу и отправилась на любимое своё место сразу за оградой сада, где она обычно читала летом в хорошую погоду. Это был пригорок перед небольшой речушкой с большим раскидистым дубом на вершине, откуда открывался чудесный вид на реку и окрестные поля.       Дойдя до пригорка, Соня уселась на густой траве и начала читать, время от времени поднимая глаза от книги и любуясь сверкающей под ярким летним солнцем речкой, видневшимися за ней полями с созревающим урожаем, лугом с сочной травой и темневшей в отдалении опушкой леса. Она не заметила, сколько прошло времени, и настолько увлеклась чтением, что не сразу расслышала шум приближающихся сзади шагов. Она обернулась – и дыхание её перехватило. К ней подходил Долохов.       – Могу я разделить ваше уединение, Софья Александровна? – спросил он, подойдя вплотную.       – Да, пожалуйста, это место мною не куплено, – постаралась она ответить как можно спокойнее. Сердце её, однако, начало стучать гораздо чаще.       Долохов полуприсел-полуприлёг ниже её на пригорке, вольно и непринуждённо раскинув своё сильное тело.       – Как вы поживаете сейчас, Софи? – он вспомнил имя, которым всегда называл её в прошлом. Соне нравился французский вариант её имени, в семье Ростовых и среди их знакомых её часто называли так. Но девять лет назад звучание этого имени из уст Долохова почему-то казалось ей чем-то интимным, чем-то связывающим их вместе. А ей не хотелось никакой связи с ним. Вот и теперь от этого имени повеяло непрошенной интимностью. Девушке захотелось потребовать, чтобы Долохов называл её по имени-отчеству «Софья Александровна», но это прозвучало бы как-то глупо и враждебно… или вообще выдало её страх перед ним, поэтому она решила оставить все как есть.       – Благодарю вас, у меня всё хорошо, – чинно ответила она.       – Жизнь, которую вы ведёте здесь, устраивает вас во всём? – продолжал допрос Долохов, не спуская цепкого взгляда с её лица. Соня, как и в прошлом, с трудом выдерживала его взгляд. Но теперь опускать глаза ей не хотелось, не хотелось уподобляться той юной шестнадцатилетней девочке, которой она была во время их первого знакомства. Поэтому она держала взгляд, хоть это было ей нелегко.       – Я ни в чём не нуждаюсь, – спокойно промолвила она.       – Так ли? Скажите, Софи, а свои перчатки вы сами штопаете или это делает ваша горничная? – Долохов слегка кивнул подбородком на пару её перчаток, которые она положила рядом на траву. Они в самом деле изветшали и действительно были заштопаны на нескольких пальцах, хотя и были безукоризненно чистыми.       Добился-таки, вывел её из колеи, подумала Соня. Но решила не подавать виду.       – У меня нет горничной, – ответила она.       – Значит, сами. Я так и думал, – широко улыбнулся Долохов. – И платья ваши, которые вы здесь носите, тоже видывали лучшие дни.       – У Николая и Мари много трат, помимо расходов на моё содержание. Хотя состояние Мари значительно, но Николай до сих пор выплачивает долги, которые наделал его покойный отец. И Бог весть, когда они будут выплачены полностью. Так что я не хочу усугублять сложное положение семьи, в которой живу, выклянчивая новые платья.       Соня судорожно сорвала травинку и начала нервно вертеть её в руках. Но, догадавшись, что тем самым выдает своё волнение при этом разговоре, сердито отбросила её и постаралась спокойно сложить руки на коленях.       К сожалению, Долохов, видимо, оценил этот маневр, выдающий внутреннее волнение Сони, потому как начал улыбаться ещё шире свойственной ему нахальной улыбкой, которая при первом знакомстве всегда пугала и раздражала Соню. Как был наглецом, так и остался, сердито подумала девушка. Ему и раньше нравилось говорить ей всякие сомнительные вещи, поддразнивать и пытаться вывести из себя.       – А сами они, конечно, не догадаются, – с той же улыбкой произнёс Долохов. – Впрочем, возможно, граф и не замечает, что вы ходите буквально в обносках, но графиня этого не может не видеть: женщины всегда чувствительны к таким вещам. Однако, держу пари, ей нравится держать вас в чёрном теле. В старых платьях ваша внешность не так сильно конкурирует с её собственной.       Проницательный ты дьявол, снова подумала девушка. Мысль, высказанная Долоховым, совпадала с тем, что приходило на ум и самой Соне. Честно говоря, она и сама думала не раз, что графине Марье приятно было принижать старьём ту, которую она до сих пор считала соперницей.       – А вы не думали каким-то образом переменить свою судьбу, чтобы не оставаться в доме, где вас держат в чёрном теле? – продолжал Долохов.       – И как бы я могла её переменить? У женщин в моём положении права выбора нет, – отвечала Соня.       Долохов неопределенно махнул рукой.       – Ну, возможно, вы могли бы пойти в компаньонки к какой-нибудь богатой пожилой даме. Чем бесплатно прислуживать старой графине, читая ей, подавая носовые платки и скамеечки под ноги, лучше делать это за жалованье.       – А откуда вы знаете, что я читаю старой графине? Вчера вечером я, например, играла на фортепиано для всей семьи, – спросила девушка.       – Николай обмолвился об этом в нашем вчерашнем разговоре о жизни своей семьи здесь. Так как же, Софи, не думали вы о том, чтобы уйти от этих людей и жить где-то ещё? – Долохов не спускал глаз с девушки. Но теперь она могла хоть на некоторое время свой взгляд отвести, как будто раздумывая над его словами.       – Мне приходила в голову эта мысль. Я даже хотела попросить Мари написать своей подруге Жюли Друбецкой, которая постоянно живёт в Петербурге, чтобы она помогла найти мне место компаньонки для какой-нибудь дамы. Но потом я отказалась от этой идеи.       – Почему? – спросил Долохов.       – Потому что я не знаю, кого судьба послала бы мне в роли моей хозяйки. Богатые дамы, особенно стареющие, не отличаются ангельскими характерами. Но некоторых можно терпеть и снисходить к их слабостям на правах старой любви к ним. Да и не настолько всё плохо со старой графиней. Да, она теперь не та, что прежде, характер её с годами испортился, но она и не превратилась в совсем уже в капризное и выжившее из ума существо. Всё вполне терпимо. К тому же, – тут Соня слегка улыбнулась, – не только я являюсь предметом для её раздражения, если на неё находит стих раздражаться. Её компаньонке Беловой – вы видели её – достаётся гораздо больше. А вот если бы я пошла в компаньонки к чужой для меня женщине, она могла оказаться совсем несносной, и тогда я была бы вынуждена терпеть унижения и обиды каждый час, если не каждую минуту. Лучше знакомая, пусть и не самая счастливая, но спокойная жизнь, чем незнакомая, которая может обернуться беспрерывным несчастьем.       – Если вы не желаете становиться компаньонкой, то вы могли бы стать гувернанткой, – сказал Долохов. – Насколько я знаю, вы достаточно образованы, а женщины дворянского сословия могут зарабатывать себе на жизнь и этой профессией.       – Для выбора этой профессии нужно какое ни какое, но призвание, – ответила девушка. – Учить детей – тяжёлый и ответственный труд. И преподавателю должно нравиться ощущение того, что ты можешь что-то вложить в юные головы. А я не чувствую в себе призвания каждый день твердить маленьким детям что-то типа «аз-буки-веди» [1]. То есть то, что я сама давным-давно знаю. Мне это было бы скучно, потому что я люблю сама узнавать что-то новое, а не повторять уже известное мне старое. Так что, хотя я и люблю детей, но преподавание им стало бы для меня тягостным и скучным делом. Хотя мне и приходила в голову мысль стать гувернанткой, – на этом месте Соня горько усмехнулась. – Незадолго до женитьбы Николая я подумала, что мне можно не ехать вместе со всеми в Лысые Горы, а остаться жить в Москве и наняться гувернанткой в какую-то семью. Я даже начала читать подходящие объявления в газетах. Нашла одно: приличная семья ищет гувернантку для дочери со знанием французского языка, умением танцевать, иметь хорошие манеры, рисовать... короче, всем, что полагается знать барышне из общества и чему она могла бы обучить подопечную. Я обрадовалась и пошла по объявлению. Меня провели к хозяйке дома, и не успела я ей рассказать о том, что я умею и чему могу научить её дочь, как она шарахнулась от меня, глядя с таким ужасом, будто я Медуза Горгона. Не дала мне ни слова сказать, выпалила «Вы нам не подходите» и отправила восвояси.       – Это ещё почему? – поднял бровь Долохов.       – Вот и я какое-то время не могла ничего понять, – ответила девушка. – Но потом, через несколько дней, перед самым отъездом в Лысые Горы, я пошла попрощаться к одной старой московской подруге, которая за год до этого вышла замуж и оставалась жить в Москве. Рассказала ей о своей неудаче и попросила написать в Лысые Горы, если вдруг для меня подвернётся ещё какая-нибудь другая возможность стать гувернанткой. Подруга усмехнулась мне в лицо и сказала, что с моей внешностью гувернанткой я смогу стать не раньше, чем лет эдак через двадцать. Тем более в той семье, откуда я ушла не солоно хлебавши. Моя подруга была немного знакома с этими людьми и рассказала, что гувернантки там уже несколько раз менялись. Кто-то уходил сам, других выставляла хозяйка дома по причине того, что её муж им не давал прохода. После увольнения очередной молодой гувернантки хозяйка решила, что будет брать только немолодых и невзрачных. И во многих семьях случается нечто подобное. Так что мне, если я хочу стать гувернанткой, надо ждать лет двадцать, либо искать семьи, где хозяйка – какая-то вдова с малыми детьми или ребёнком. И ещё – обязательно без великовозрастных сынков. Дальнейшее я объяснять не буду.       Объяснений действительно не требовалось, Долохов прекрасно понял то, о чём лишь намекала Софи. Он сам не раз слышал истории про молодых и красивых гувернанток, которым сильно осложняли жизнь либо отцы, либо взрослые братья тех детей, которых гувернантки учили. А уж с такой красотой, которой Бог наградил Софи, ей бы пришлось сталкиваться с подобными ситуациями на каждом шагу. Были, конечно, и порядочные хозяева-мужчины, но таких надо было ещё поискать. А шанс нарваться на непорядочного был гораздо выше. Гувернантка считалась кем-то вроде прислуги. И в данном случае Софи точно бы не помог неприступный образ «La belle dame sans merci» [2], который она так удачно использовала когда-то, чтобы отгонять от себя обожателей во времена балов Иогеля. Мужчины могли скрепя сердце принять отказ от девушки, равной им по статусу, но уж с прислугой, в число которых они включали и гувернанток, большинство из них не церемонились и навязывались внаглую.       Грешным делом, глядя на потрясающе красивую молодую девушку, которая сидела так близко к нему, Долохов и сам подумал, что и он не удержался бы от соблазна, окажись Софи в роли зависимой от него прислуги. И тут же почувствовал, что от этих мыслей его снова охватил знакомый жар сильнейшего сексуального желания, которое она всегда в нём возбуждала. Он постоянно испытывал чувственное напряжение, находясь рядом с Софи, но иногда случались такие минуты, что это напряжение становилось нестерпимым. Вот и сейчас настал такой момент, стоило ему хоть на миг представить Софи в полной его власти, а себя – её господином. Ощутив знакомый горячий жар внизу живота, он даже вынужден был переменить позу и положить ногу на ногу, делая вид, что просто устал полулежать в одном и том же положении и ему надо сменить позу. Это несколько помогло.       Соня тоже почувствовала какое-то напряжение, возникшее между ними, и взгляд её стал настороженным. Она, впрочем, не догадалась, в чём тут дело, но какая-то женская интуиция подсказала ей, что между ней и Долоховым проскочило что-то опасное для неё. Девушка смотрела, как он меняет позу, и ей казалось, что в этот момент она видит тигра или какого-то другого хищного зверя, готовящегося к нападению на беззащитную жертву. Движения тела Долохова были одновременно и захватывающими, и внушающими страх. Невольно она начала вспоминать, при ней ли небольшой садовый ножичек, который она всегда носила с собой, чтобы срезать какие-то цветы, травы или ветки, которые казались подходящими ей для составления её букетов. Незаметно прижав локоть к карману, она немного успокоилась: нож был при ней. В крайнем случае, она не только будет кричать во весь голос в надежде, что кто-то из садовых работников услышит её и прибежит на помощь, но и сможет ткнуть ножом в глаз Долохова, если у него на уме что-то недоброе. Впрочем, она быстро успокоилась. Долохов просто переменил позу, снова расслабился и продолжил прежний разговор. Видно, ей просто почудилась какая-то опасность, подумала девушка и расслабилась сама.       – Так вы никакого другого выхода из вашего положения не видите? Так и собираетесь до конца дней прожить в Лысых Горах в роли бедной родственницы, если уж роль компаньонки или гувернантки вам не подходит? – с прежней улыбкой снова спросил Долохов, уже полностью овладев собой.       «Куда он клонит? Неужто намекает, что я могла бы за кого-то выйти замуж? Ну уж нет, разговора о моём возможном замужестве не будет», – подумала Соня про себя и решила перевести разговор на другую тему.       – Я гораздо больше думала и хотела бы найти такую работу, которая обеспечивала бы мне скромное, но независимое существование и не была связана с тем, что постоянно приходится жить в домах людей, у которых ты служишь, как это приходится делать компаньонкам или гувернанткам. Ведь компаньонки и гувернантки должны двадцать четыре часа в сутки быть рядом с хозяевами и постоянно быть готовыми услужить им. Это все равно, что прислуга, только рангом повыше. А мне хотелось бы, как это бывает с мужчинами, проводить на работе какое-то время, а потом приходить к себе домой и уж тут быть полностью хозяйкой себе. Но, к сожалению, возможность так трудиться имеют только мужчины, а вот для женщин нашего сословия такой возможности нет. И это очень несправедливо.       – Вот как? Интересные у вас мысли бродят в голове, Софи, – Долохов перестал улыбаться и смотрел на Соню уже с искренним интересом, не к ней даже, а к самому разговору. – Признаюсь, я с трудом представляю себе женщину, которая трудится на каком-нибудь поприще, где сейчас трудятся только мужчины. Женщина этого не может, её возможности в труде ограничены.       Разговор начал серьёзно увлекать Соню, потому что представилась возможность в кои-то веки высказать мысли, которые давно родились у неё, но с которыми она не могла поделиться. Ростовы просто не поняли бы её, да ещё и решили, что она, такая неблагодарная, жалуется на них, на своё положение в их доме. А других собеседников у неё не было.       – А почему это женские возможности в труде ограничены? – спросила девушка. – Они ограничены не природой женщины, а условностями, законами и обычаями, которые искусственно ставят женщину в определенные рамки. Я имею в виду, прежде всего, запрет для женщин получать образование, скажем, в университете, а также поступать на разные виды службы. Если эти запреты отменить, то женщины могли бы трудиться на многих поприщах. Я знаю много работ, которые могла бы выполнять женщина. Писцы в разных департаментах, министерствах и конторах все сплошь мужчины. Больших способностей для этой работы не надо, только хорошо знать грамоту и иметь хороший почерк. А у многих женщин нашего сословия такие способности есть. Только ни один департамент, ни одна контора женщину не возьмёт. Женщины могли бы преподавать. Даже в университете. Стоит только получить образование, но его женщине не дают. Хотя женщины вполне себе учительствуют в качестве гувернанток. Почему они так же не могли бы учить детей в школах или студентов? Или вот музыка. Я прекрасно играю на фортепиано и клавикордах. Во всяком случае, знатоки, которые слышали мою игру, всегда меня хвалили. Я могла бы выступать перед публикой за плату, как это делают известные музыканты-мужчины. Или играть в каком-то оркестре. Но концертирующую женщину никто не воспримет всерьёз, я о таких и не слышала. А в оркестры прямо запрещено женщин принимать. Или почему женщина не может быть юристом? Да, надо долго учиться и знать законы назубок. Но у меня хорошая память, а учиться я всегда любила. Только ни один университет меня не возьмёт на отделение юриспруденции. Или врачи – опять все упирается в обучение, женщину не примут учиться на медика…       – Боюсь, что тут дело не только в том, что женщинам не позволяют учиться, кроме как дома или в пансионах благородных девиц, – перебил Долохов. – Будущие доктора, знаете ли, практикуются на мёртвых телах, а потом, во время своей практики, должны осматривать полураздетых пациентов. Женщины не выдержали бы зрелища мёртвого тела, да и осмотр больного, если он мужчина, сочли бы неприличным.       Соня начала раздражаться.       – Но ведь именно на женщин возлагается обязанность ходить за больными и умирающими старыми родственниками, которые даже встать сами не могут. Женщины выполняют при этом настолько грязную работу, что и говорить неприлично. И ничего. Никого тут не заботят якобы «нежные» чувства женщин. А мёртвые тела… ведь у простолюдинов именно женщины их обмывают и одевают перед похоронами, а у дворян – женщины-служанки. И никто при этом не падает в обморок. Так что женщина вполне способна перенести вид мёртвого тела. И почему женщина не может смотреть на полураздетого больного мужчину? Мы ухаживаем за мужчинами, когда они совсем младенцы. Сомневаюсь, что у взрослых мужчин мы увидим что-то новенькое.       Долохов от души расхохотался.       – Софи, вы прелесть! Но должен сказать, что всё-таки у взрослых мужчин есть одна особенность в строении тела, которой нет у мальчиков-младенцев.       Соня уловила намёк и слегка смутилась. Понимая, что разговор дальше может принять неприличный характер, что вполне в духе этого нахала, она снова решила немного свернуть.       – Я по-прежнему не понимаю, почему врачам-мужчинам дозволяется трогать и осматривать женщин-пациенток, но тоже самое считается неприличным, если роли меняются. Объясните мне тогда, – сердито промолвила она.       Долохов преувеличено комически почесал висок.       – Боюсь, что тут у меня аргументов нет. Я могу согласиться с вами в том, что если речь идет об умственном труде, то тут женщины вполне могут заниматься им наравне с мужчинами. Но если речь идет о труде физическом, где требуются силы, то в этом женщины мужчинам уступают.       – Разве? – парировала Соня. – А вы никогда не видели женщин-крестьянок, которые работают наравне с мужчинами в поле? И пашут, и сеют, и убирают урожай. А сколько им приходится таскать тяжёлые ведра с водой в дом на коромыслах? Работать на огородах? Ухаживать за скотиной? Таскать ухватами из печи горячие огромные горшки? Может, дров они не рубят и избы с амбарами не строят, но женская крестьянская работа ничуть не легче мужской. И заметьте – всё это крестьянки делают, будучи постоянно беременными или кормящими матерями. Вы сами это должны знать: у крестьян никто не делает скидок на эти чисто женские состояния. Женщины работают тяжело вплоть до самых родов, и родить в поле – такое с ними часто случается. А потом женщине дадут разве что пару-тройку дней полежать – и снова на работу. Младенца либо с собой берут, либо оставляют под присмотром какой-нибудь старушки, старика или даже ребёнка постарше. Так что, извините, мсье Долохов, но вы напрасно считаете женщин нежными и хрупкими фиалками.       – Ну, вообще-то я так не считаю, – веско заметил Долохов. – Может быть, раньше и думал что-то подобное. Но последние годы жизни убедили меня, что в том, что касается силы духа, женщины не только не уступают мужчинам, но и в некоторых случаях даже кое-кого из мужчин превосходят. Вы слышали о Василисе Кожиной? Старостихе, которая организовала свой партизанский отряд и сражалась с французами? Мне довелось в дни моего партизанства один раз видеть эту женщину. Впечатление, скажу вам, незабываемое. Здоровенные деревенские мужики под её началом у неё по струнке ходили.       – Какая она? – заинтересовалась Соня.       – Женщина средних лет. Приятной внешности. Видно, что физически сильная для женщины. Похожа на воительницу Настасью Микулишну из старинных русских былин.       – Вот видите, женщины даже воевать и командовать могут, – сказала девушка.       – А вам бы хотелось воевать и командовать? – спросил Долохов.       – Нет, лично мне не хотелось бы воевать. А что касается командовать… думаю, в каком-нибудь мирном деле у меня это получилось бы, – ответила Соня.       – А в семье? – со значением промолвил Долохов.       – Что в семье? – недоумённо спросила девушка.       – Вы бы постарались командовать в семье, если бы вышли замуж? Как говорится, загнать мужа под каблук?       – Зачем говорить о том, чего в моей жизни нет и, скорее всего, уже не будет? – Соня уже начала жалеть, что позволила себя втянуть в такой нелепый разговор.       – Вы увиливаете от прямого ответа, Софи, – снова нахально ухмыльнулся Долохов.       Девушка рассердилась.       – Если это и так, то это моё право. А вы не имеете права задавать мне любые вопросы, что приходят в вашу до сих пор шальную голову. Уж извините за последнее замечание.       – Вообще-то я имею право задавать любые вопросы. И любому человеку, не только вам, – заметил Долохов.       – В таком случае и я имею право не отвечать на любые вопросы любого человека. И ваши в том числе, – снова парировала Соня.       – Я просто привык всё говорить прямо. Я вообще прямой человек, – с каким-то непонятным Соне намёком проговорил Долохов.       – Быть прямым – не достоинство. Бревно тоже прямое, – холодно ответила Соня.       – Заноза же вы, однако, – ничуть не сердясь, спокойно промолвил Долохов. – И очень переменились по сравнению с прежними временами. Раньше вы особо не позволяли себе иметь своё мнение, отстаивать его так пылко, доводя дело до спора, и при этом высказывать весьма смелые идеи.       – Всё течёт, всё изменяется, – Соня решила прервать разговор, который раз за разом уводил куда-то не туда. Она решительно встала и отряхнула платье. Долохов тоже поднялся. – Мне пора идти. Скоро обед, потом мне надо будет разобрать новые книги для библиотеки, которые заказал Николай, их сегодня привезли. А после ужина – обязательный сеанс чтения для старой графини. Благодарю вас за беседу, – последние слова девушка произнесла довольно язвительно и при этом сделала небольшой, но слегка издевательский книксен.       – Не за что, – Долохов тоже слегка поклонился, но с тем же издевательским оттенком.       – Ну как же, вы почтили своим вниманием и разговором об отвлечённых материях женщину, такое низкое существо, – продолжала язвить Соня. – Впрочем, мне действительно пора.       Она пошла к дому по небольшой тропинке. Долохов перестал усмехаться и внимательно следил за её лёгкой походкой. Она всегда завораживала его своей грацией.       Отойдя на несколько шагов, Соня внезапно повернулась и сказала:       – Я не стала бы загонять мужа под каблук в семейной жизни. Но не позволила бы и себя сломать, если бы моему возможному мужу пришла в голову такая фантазия.       Всю дорогу домой Соня неистово злилась. Не хотела никакого общения с этим человеком наедине, и вот на тебе. Нарвалась всё-таки. Искал он её, что ли? С него станется. Она вспоминала, как девять лет назад он действительно выискивал и выглядывал её на всевозможных вечерах и на всех балах, где танцевали подростки вроде неё. Становился рядом, как будто присваивая её себе одному и отгоняя своим видом всех других кавалеров. Танцевал почти всегда только с ней, смущая и вгоняя её в краску откровенными взорами. И сейчас повторяется то же самое. Девушка запоздало вспыхнула, когда вспомнила дерзкий взгляд Долохова, под которым у неё всегда возникало противное чувство, что он раздевает её глазами. Вот и сегодня у неё было ощущение, что он раздел её донага и овладел ею, при этом даже не коснувшись её и пальцем. Когда-то она краснела и отводила глаза под этим взглядом. К счастью, на сей раз этого не случилось. Сегодня ей помогло то, что за последние годы она научилась хоть как-то негодовать и злиться на несправедливость и жестокость жизни и людей. Хотя до сих пор это делала про себя, не позволяя особо эмоциям выплескиваться. Сегодня же в разговоре с Долоховым впервые попыталась защитить себя, если не считать её завуалированного протеста Марье с чтением Евангелия и Наташе после жестокого «пустоцвета» в адрес Сони. Но сколько же можно ей терпеть, молчать перед всеми и огрызаться лишь про себя, сколько давить в себе все чувства?       Соня по дороге отчаянно срывала длинную траву, наросшую вокруг тропки, рвала её на части и сердито отбрасывала в сторону, пытаясь хоть как-то этим действием успокоить себя от воспоминаний о дерзких взглядах Долохова. А ведь он специально это делает, подумала девушка. Специально так смотрит. Пытается заставить смутиться, как раньше. Да какое он имеет право, кукла она ему, что ли? Или игрушка для его забавы?       «Ну, уж нет, мсье Долохов, на сей раз у вас ничего не получится, – раздражённо твердила про себя Соня. – Вы остались прежним, только вот я изменилась. Мне уже не шестнадцать лет, так что в ответ на ваш наглый взгляд я уже не зардеюсь и не опущу глазки долу, словно юная девочка. И вообще, ваше счастье, что раздевали вы меня только глазами. Иначе и под моими поношенными платьями ничего хорошего не обнаружили бы. Моё бельё ещё больше истрепано, чем верхняя одежда, а ваши любовницы наверняка ваши взоры шелками да французскими кружевами услаждают».       Кое-как успокоив себя, она глубоко вздохнула, подняла голову и пошла дальше. И почему ей раньше не приходило в голову ставить на место этого наглеца вслух? Да и других тоже. В первый раз она выплеснула из себя раздражение словами, а не мыслями. Последние годы принесли ей много боли и горя. Нельзя больше отмалчиваться и терпеть, иначе скоро все подряд будут просто вытирать об неё ноги. Соня впервые подумала: а ведь от того, что она решится отстаивать себя, земля не остановится и небо на неё не рухнет. От этой мысли её охватило давно забытое ощущение лёгкости.       Все последующие дни она изо всех сил старалась избегать нового общения с Долоховым. Любого, тем более наедине. Придумывала себе разные занятия, чтоб быть на людях или вообще недоступной для него: то обсуждала хозяйственные дела с экономкой, то копалась в саду с садовником, то залезала на чердак с горничными, чтобы ещё раз пересмотреть старые вещи, хранящиеся там, то предлагала помощь Николаю в проверке счетов, то просто сидела в своей комнате, не желая выйти из неё и читая книги. Но как она не старалась, через пару дней Долохов всё-таки сумел застать её одну и втянуть в новый разговор.       Соня сидела в маленькой комнате, примыкающей к гостиной, где стояли клавикорды, и разучивала по нотам новую для неё пьесу. Звук инструмента, видимо, подсказал Долохову, где она находится, и он появился в проёме двери, чисто символически постучав по косяку. Не дожидаясь разрешения войти и не ожидая его, он подошёл к клавикордам и сел на стул сбоку, так что девушка вновь оказалась с ним лицом к лицу.       – Софи, почему вы в нашем странном разговоре два дня назад поблагодарили меня за то, что я якобы «снизошел» до беседы с низким существом – женщиной?       Помедлив немного, Соня ответила:       – Николай как-то давно рассказывал мне, что вы считаете всех женщин продажными тварями. Мол, среди мужчин вы ещё и встречали какое-то благородство и возвышенность, но среди женщин – ни одной.       – Это он вам после своего проигрыша в карты рассказал? – спросил Долохов.       – Да.       – Тогда понятно. А вы не думаете, что он просто налгал на меня с досады? – задал Долохов новый вопрос.       – Нет, не думаю. У Николая есть свои недостатки, но наговаривать на других … по крайней мере, прежде этого никто за ним не замечал. К тому же сказанное слишком хорошо сочетается с вашим… с вашим характером и мировоззрением, можно так сказать. Я словно наяву увидела, как вы произносите эти слова, – отвечала девушка.       Долохов положил руку на край клавикордов. Соня невольно отметила, какая красивая у него, чисто по-мужски, рука.       – Софи, люди в молодости часто бывают слишком категоричны. Делят мир на «чёрное-белое» без полутонов и оттенков. Признаюсь, что тогда я был именно в таком состоянии. Но с тех пор много чего переменилось. Во всяком случае, одну непродажную женщину я уже точно встретил. И, кстати, очень скоро после тогдашнего моего разговора с Николаем.       Девушке совершенно не хотелось снова перевести разговор на обсуждение её личности, поэтому она решила увести его в другую сторону.       – Непродажных женщин гораздо больше. И мне вообще непонятно, как можно приклеивать одинаковый ярлык ко всем женщинам мира, с подавляющим большинством которых вы даже не знакомы, – она высоко подняла голову, с некоторым вызовом глядя Долохову прямо в глаза. После того, как у неё получилось держать его наглый взгляд в их первом разговоре на пригорке, она поняла, что ей и в дальнейшем это будет удаваться. И действительно, в этот раз её стремление больше никогда не отступать и не тушеваться перед ним далось ей намного легче.       Долохов усмехнулся. Софи становится абсолютно неотразимой, когда начинает злиться и смотреть на него в упор своими огромными кошачье-бархатными глазами. А ведь раньше за ней такого не замечалось. Но это ему нравилось даже больше, чем девчоночье смущение девятилетней давности.       – Но согласитесь, что хотя бы многие женщины продаются, – сказал он. – Взять то же замужество. Ведь зачастую женщины выбирают в мужья не самого интересного им мужчину, а самого богатого. Да и вообще, брак в нашем обществе очень напоминает куплю-продажу, где женщина – товар, мужчина – купец. И выражение «ловля женихов» очень подходит ко всем нашим балам, вечерам и собраниям. Только этим незамужние барышни там и занимаются. Хотя все притворяются, что это не так.       Соня сердито побарабанила ноготками по крышке клавикордов.       – А вам никогда не приходило в голову, что не женщины одни в этом виноваты? Посмотрите, этот мир принадлежит мужчинам. В ваших руках власть, имущество, вы пишете законы и устанавливаете правила и обычаи. Мы уже говорили с вами, что в нашем обществе у женщины практически нет возможности устроить себе свободное независимое существование и самой зарабатывать на жизнь. Мужчины, правящие в этом мире, оставили женщинам только один вид «карьеры», если так можно выразиться – выходить замуж. Что же удивительного в том, что девушки в нашем обществе занимаются тем, что вы называете «ловлей женихов»? Им просто нечем другим заняться, ведь замужество, тем более выгодное, провозглашено главным и единственным смыслом существования женщины. Знаете, – продолжала она убеждённо, – это весьма странный образчик мужской логики. Подлый, я бы даже сказала. С одной стороны, мужчины, руководящие в мире, оставляют женщинам лишь один жизненный путь, перекрывая все остальные, а потом упрекают женщин, что они идут по этому пути.       Долохов шутливо поднял руки вверх к плечам, как бы сдаваясь.       – Toucher [3]. Признаюсь, этот аргумент мне крыть нечем. Но как вы объясните тот факт, что женщины часто выходят замуж не за любимых, а за богатых?       Соня решила не сдаваться.       – Во-первых, не все женщины делают так. Во-вторых, часто при таких браках выбирает не сама девушка, а её родственники, родители обычно. Они могут склонить девушку к тому, что она отдаст руку и сердце нелюбимому, но богатому. Я знаю некоторые случаи, да и вы наверняка о них слышали. Подобных принуждений сейчас немного меньше, чем, скажем, в прошлые века, когда девушек вообще не спрашивали, за кого их отдать замуж. Тем не менее, такое давление со стороны родителей ещё встречается. В-третьих, кроме понятия «ловля женихов» есть понятие «ловля богатых невест». В свете достаточно молодых, но бедных мужчин, которые ищут жену побогаче…       – Как ваш драгоценный кузен, полагаю? – перебил её Долохов.       Девушка ещё выше вскинула голову и холодно произнесла:       – Семейная жизнь моего кузена никого из нас не касается. Давайте закончим этот нелепый разговор.       – Отчего же его заканчивать на самом интересном месте. Вы опять виляете, Софи, – Долохов перестал улыбаться и не сводил с Софи взгляда, ставшего тяжёлым. – Ведь он был влюблён в вас, а женился на женщине, мягко говоря, не очень красивой и не первой молодости, но зато с большим состоянием.       – Я теперь не уверена, что он так уж был влюблён в меня, – пожала плечами Софи. – Это было скорее полудетское увлечение, практически неизбежное между кузенами с весьма слабым кровным родством, которые постоянно живут рядом.       – А с вашей стороны это тоже было полудетское увлечение? – Взгляд Долохова теперь просто впивался в глаза Сони, и держать его взгляд, не опуская глаза, ей становилось всё труднее и труднее. Но Соня твердо решила не отступать и не опускать своего взгляда перед ним больше уже никогда.       – Буду честной, я теперь уже и не знаю, – спокойно ответила она после некоторого раздумья. – Когда-то мне казалось, что это настоящая любовь, и она будет вечной. Но сейчас… я не уверена, что тогда не обманывала себя и не выдавала желаемое за действительное.       Долохов перевел дыхание. Он и сам не заметил, что задержал вздох, ожидая ответа Сони.       – Я очень рад, что вы начали это понимать.       Воцарилось молчание. Теперь они просто смотрели друг на друга, не пытаясь ничего сказать. И Соне почему-то уже совсем не хотелось отводить глаз от взгляда Долохова, а хотелось отметить изменения, которые произошли с ним за эти годы. Она прикинула про себя, сколько ему лет? Он был на десять лет старше ее, значит, сейчас ему тридцать пять. Лицо его почти не постарело, разве что мимические морщинки обозначились чуть сильнее. И это лицо по-прежнему поражало дерзкой мужской красотой, а взгляд волновал её… но как-то по-другому, не так, как раньше. Какой-то потусторонний страх перед ним у Сони по-прежнему оставался, но к этому страху добавилось что-то новое, чего она не могла определить для себя. И главное – в его лице она пару раз ловила какое-то проскальзывающее мучительно-тоскливое выражение, чего совершенно не было прежде. Впрочем, это случалось редко, а вот самоуверенности и дерзости в его лице и глазах было по-прежнему хоть отбавляй.       Молчание становилось тягостным. Долохов первым нарушил его:       – Тихий ангел пролетел.       – Да, он самый, – промолвила Софи, не зная, что ещё добавить.       – Я завтра уезжаю.       Девушка внезапно ощутила неожиданное, но определённо неприятное чувство. Что-то вроде укола в сердце. Как будто сожаление. Откуда оно? Всего-то несколько дней они побыли вместе, пара странных разговоров. Но у неё было ощущение, что с отъездом Долохова она теряет что-то… что-то… новое, что ли? И новое, которое вносило оживление в её прежнюю скучную и пресную жизнь. Она сама не понимала, но в лице её ничего не дрогнуло: оно по-прежнему было любезно-безразличным.       – Вот как? Ну что же, доброго вам пути.       – И скатертью дорога? – на лице Долохова вновь появилась насмешливая ухмылка.       – Просто доброго пути. И счастливо добраться до вашего имения, – не приняла вызов Соня.       – Я велел приготовить лошадей рано утром. Не знаю, увидимся ли мы перед моим отъездом, так что можем попрощаться сейчас.       – Тогда до свидания, – произнесла девушка.       – До свидания, Софи. Я очень надеюсь, что мы ещё увидимся, – со значением произнёс Долохов.       – Где? Или…вы будете приезжать сюда? – спросила она.       – Думаю, можно изредка заглядывать. Прежняя близкая дружба с вашим кузеном, конечно, не возобновилась, но теперь мы взаимно вежливы. И сегодня, когда я объявил об отъезде, он пригласил меня приезжать иногда, – ответил Долохов.       – Что ж, я буду рада повидать вас ещё, – Соня кивнула и пошла в свою комнату.       – А уж как я буду рад, – пробормотал Долохов сам себе, снова глядя вслед ей и любуясь её походкой. Ни у одной женщины он не видал такой грации.       Соня ночью долго не могла уснуть, всё пыталась бороться с чувством какой-то потери. По природной честности она призналась себе, что сожалеет об отъезде Долохова. И даже о том, что её безмятежно-спокойное, но тоскливое существование в его отсутствие снова вернется. Без сомнения, он принес что-то новое в её убогую жизнь в Лысых Горах. Ей будет недоставать их провокационных разговоров. Ведь ей много лет уже не приходилось ни с кем разговаривать просто по душам, а не по делу. С тех пор, как Наташа ушла из её жизни. И хотя пара разговоров с Долоховым не вполне относились к тем разговорам, которые можно назвать «по душам», но всё же Соне было интереснее говорить даже так, споря и пикируясь с ним, чем беседовать целыми днями сама с собой. А теперь снова придется молчать или обсуждать только хозяйственные дела, которыми она занималась вместо Марьи. Ей снова будет тоскливо в пустыне одиночества, которая окружала её в последние годы. Во всяком случае, девушка именно этим объясняла себе свою грусть при мысли об отъезде её давнего поклонника. Будет ли она скучать не только по разговорам, но и по нему самому, изменилось ли что-нибудь в её отношении к нему… ответ на этот вопрос она пока боялась в себе искать. Смутный сон овладел ею задолго после полуночи.       Но утром, когда раннее летнее солнце только-только встало, она вдруг открыла глаза и резко поднялась в своей постели. Как будто её что-то толкнуло. Во дворе перед домом слышался шум. Босая и в одной ночной сорочке, она спрыгнула с кровати, подбежала к окну и увидела перед входом готовый экипаж, к которому подходил Долохов. Завернувшись в занавеску, Соня с нахлынувшей тоской смотрела на сцену отъезда. Внезапно Долохов повернул голову в сторону её окна, цепким взглядом высмотрел её и наклонил голову в поклоне, приподняв дорожную шляпу. Соня замерла, хотела отойти от окна – и не могла. Так и стояла, пока он садился в коляску и пока коляска отъезжала от дома. Её душу томила печаль, хотелось плакать.       Соня была бы немало удивлена, если бы знала, что сейчас похожая тоска охватила душу Долохова, отъезжающего от Лысых Гор. Она не считала его способным на глубокие чувства. Но ему именно было тоскливо и совершенно не хотелось снова расставаться с ней. План поехать в Лысые Горы и снова увидеть удивительную девушку, похитившую его сердце много лет назад, пришёл ему в голову неожиданно. Хотя, прослышав про женитьбу Николая на Марье Болконской, он уже решал про себя когда-нибудь снова попробовать встретиться с Софи. Долохов надеялся, что, потеряв Николая, из-за любви к которому она когда-то ответила отказом на его предложение, Софи может более благосклонно отнестись к нему в этот раз. Слепой случай помог ему. Совершенно случайно по дороге на ярмарку он встретил Денисова, который сообщил ему, что едет погостить в Лысые Горы. Долохов мгновенно ухватился за предоставленный ему судьбой шанс и напросился поехать вместе с ним. Тогда он наплёл что-то насчет того, что хочет испросить прощения у Николая Ростова и вновь подружиться со старым другом. Простодушный Денисов, выше всего на свете ставивший мужскую дружбу, был рад услужить в этом благородном деле. Но на самом деле Долохову было плевать на Николая. Если бы они вообще никогда больше не встретились, он бы ничуть не огорчился. Он до сих пор не мог простить Николаю, что влюблённость Сони в него помешала ей в своё время согласиться на предложение Долохова. Она наверняка надеялась на брак с Николаем, и наверняка он каким-то образом поддерживал в ней эту иллюзию. А потом кинул её самым унизительным образом, женившись на богатенькой уродине.       Так что про Николая Долохов даже не думал, когда просил Денисова отвезти его в Лысые горы. У него перед глазами стоял образ Софи, такой, какой она ему запомнилась в её шестнадцать лет, когда он безумно в неё влюбился. Ни к одной женщине он не испытывал ничего подобного. Эта девушка с такой лёгкостью заворожила его, что он до сих пор удивлялся и спрашивал себя, как ей это удалось. Тем более, что она абсолютно не старалась увлечь его, наоборот, прикладывала все усилия, чтобы держать его на расстоянии. В те давние годы его поразила не только её красота, но и внутренняя сила, эдакий стальной стерженёк, который он редко встречал в женщинах. Это считывалось и в упорстве, с которым она не хотела принимать его ухаживаний, и в её упрямом неприятии его поддразниваний и провокаций, которым он иногда подвергал её в те времена. Хотел вывести её из равновесия, пробить хоть на какие-то эмоции в отношении его. Но ни разу ему не удавалось победить её молчаливое сопротивление. Она была как стойкий оловянный солдатик в теле юной и застенчивой девочки.       Он рискнул тогда сделать ей предложение, несмотря на полное отсутствие у неё интереса к нему, в надежде, что она соблазнится стать его женой, чтобы избавиться от статуса бедной родственницы. Но она отказала ему из-за своего увлечения кузеном. Много лет он пытался забыть её и негодовал сам на себя, когда она приходила в его безумные эротические сны, где он видел её раскованной, распутной, неистово отдающейся ему в порыве исступленной сумасшедшей страсти. В такие ночи он просыпался на простынях, мокрых от его семени. А ведь подобных конфузов не случалось с ним с подростковых лет, потому как, став достаточно взрослым, он всегда имел сколько угодно женщин, чтобы после любого секса с ними спать потом спокойно. И ещё он никак не мог избавиться от мысли о том, что с уходом этой девушки из его жизни он потерял что-то немыслимо драгоценное, что-то такое, что никогда уже не встретит и замены не найдёт.       Именно поэтому он неожиданно для самого себя попросил встретившегося на постоялом дворе Денисова отвезти его в Лысые Горы, когда узнал, что Денисов едет туда по приглашению Николая. Это был сильнейший порыв, который часто охватывал его во времена буйной молодости, и однажды загнал его аж до Персии. Долохов часто совершал тогда необдуманные поступки под воздействием мгновения – просто размеренная жизнь наскучивала ему, и хотелось какой-то встряски. Но с годами эта потребность становилась всё меньше и меньше, и в последнюю пару лет совсем не беспокоила его. Стареет ли он или подействовало что-то другое – он и сам не знал. Вероятно, повлияла трагедия его семьи, которая словно вынула половину души из его груди. Он помрачнел, но заставил себя не предаваться страшным воспоминаниям – эта рана ещё болела и вряд ли когда-нибудь затянется.       Новая встреча с Софи вновь болезненно-остро пробудила в нём прежние чувства к ней. Долохов признавался себе, что сейчас она нравится ему намного больше, чем девять лет назад, когда она была просто прелестной юной девочкой, краснеющей от его откровенных взглядов. Сейчас это была молодая женщина, по-прежнему неотразимо прекрасная для него, но внутренняя сила, которую он чувствовал в ней во времена их первого знакомства, теперь уже гораздо отчётливее проступала. Она с таким достоинством несла своё унизительное положение в доме Ростовых. Так же, как и раньше, она поражала его кошачьей вкрадчивой грацией движений и изяществом словно выточенной фигуры. Только теперь её фигура, которая девять лет назад была фигурой хрупкой худенькой девочки, расцвела, стала намного более женственной и очертаниями напоминала соблазнительные формы скульптур роскошных античных богинь. Прекрасное лицо её стало строже, прежде расплывчатые полудетские черты окончательно определились, и это придало её классической красоте оттенок изысканности и элегантной утончённости. Выразительные тёмно-зеленые глаза с удивительным кошачьим разрезом смотрели твёрдо и решительно. Она научилась не краснеть и не опускать глаза перед ним. Стойко держала взгляд и вступала в споры. Проявления её сильного характера теперь стали более явными, прежде ей и в голову не приходило с кем-то спорить и стоять на своём, не уступая ни пяди. Уж тем более с ним. Воистину, несчастье учит. А то, что она несчастлива в этом доме – это было понятно ещё до приезда сюда, и стало вполне очевидно, когда он несколько дней понаблюдал за тем, как она одета. Затрапезно – это ещё мягко сказано. Не лучше наверняка было и её душевное состояние, когда она выполняла, по сути, работу служанки в этом доме, да ещё вынуждена была наблюдать за семейной жизнью человека, которого любила много лет, но который построил семью с другой женщиной. И понимать при этом, что её отвергли не из недостатков внешности или характера, а только по причине её бедности.       За эти дни Долохов отчётливо понял, что совсем не забыл Софи, как не клялся это сделать когда-то. Она по-прежнему казалась ему самой волнующей женщиной на земле. А то, что она теперь спорила с ним и не боялась проявить характер – это ещё больше заводило его, чем в те времена, когда она лишь краснела и бегала от него. Он чувствовал теперь гораздо более сильное чувственное напряжение от её близости, чем в давние годы. Всегда общение с ней заканчивалось для него бурей мощного желания, порой ему даже приходилось бороться со своей плотью. Вот и в этот раз у него начинала бурлить кровь только от её вида, а уж когда она спорила с ним, Долохову нешуточно приходилось туго. Ему хотелось завоевать и покорить её, преодолеть её сопротивление, навсегда привязать к себе и сделать покорной всем своим желаниям.       «Ну что ж, Софи, посмотрим, как всё обернется на этот раз», – подумал Долохов, пока что не пытаясь вникнуть в смысл, который он вкладывал в слова «этот раз». Но он твёрдо решил, что увидит её ещё и ещё раз, благо дорога в Лысые Горы теперь для него открыта. Мысль о том, что эта встреча не последняя, можно будет увидеть её, и довольно скоро, вернула ему хорошее настроение. [1] «Аз-буки-веди» – название первых трёх букв старославянского алфавита. Выражение «твердить аз-буки-веди» означает обучение с самых простейших, даже примитивных вещей. [2] «La belle dame sans merci» (фр.) – «Прекрасная дама без пощады или Безжалостная красавица». Так называлась поэма, написанная в 1424 г. французским поэтом Аленом Шартье. Сюжет её заключается в том, что молодой человек напрасно домогается любви прекрасной дамы и, не добившись её «милости», умирает с отчаяния. [3] Toucher (фр.) – Укололи.