Рукописи не горят

      Чернила никак не поддавались, проливались на бумагу угольными морями, в которых бы сгинули самые прочные корабли, но отчаянно не хотели складываться в буквы. Раздражёнными, резкими движениями комкалась бумага и летела на пол грязным снегом.       Чуть не перевернув стул, Андрей вскочил на ноги и распахнул окно, пуская внутрь душного помещения морозный воздух. Он кинул взгляд темных глаз на свои пальцы, кончики которых были измазаны чернилами, в голове пронеслась досадная аллегория: «Вот оно — моё проклятье». Андрей судорожно выдохнул колючий воздух, разглядывая посетившую его мысль со всех сторон. Спустя мгновение его губы растянулись в кривой ухмылке. Взгляни кто, тут же выбежал бы из комнаты с криками «Бес! Бес!».       «Может и впрямь бес,» – навязчиво пронеслось в голове. Андрей встряхнул оной, отгоняя бредни воспалённого сознания.       Холодный воздух наполнил лёгкие до предела, из-за чего с плеч скользнули мурашки, а тело непроизвольно дёрнулось, но окно Андрей закрывать не спешил. Льдинки опустились в груди раздражающим осадком, фантомное чувство боли окутало не столько внутренние органы — сколько душу, ну или что от неё обычно остаётся у безнадёжных творцов?       Новый порыв ветра заставил поёжиться и всё же отойти от окна. Взгляд неизбежно упал на беспорядок на столе — лет десять назад мать устроила бы скандал — под ним пол был устлан чёрным бумажным снегом.       Андрей схватил какой-то комок и аккуратно развернул; в порыве злости он сметал со стола всё, что малейшим образом раздражало взгляд — будь то неровно написанная буква или слишком жирная запятая — порой не вглядываясь в смысл. Теперь остывший разум диктовал взглянуть хоть на пару абзацев, которые выдало его сознание, честно погрузиться в свои мысли и увидеть в них себя — сделать то, чего обычно Андрей до дрожи делать не хотел.       «Если бы её чистый взгляд тогда не встретился с моим, мог ли я сохранить здравомыслие? Или безумие было моей судьбой?              В первые годы порой я думал, что в ней моё спасение, но может ли быть что-то более грешно, чем мои к ней чувства? Есть ли в этом мире что-то более грязное, чем мои к ней действия? Существуют ли слова более отвратительные, чем те, что я обращал к ней?»       Буквы скакали злорадствующими чёртиками по бумаге, они плясали, бормоча эти строки, и выходила не то молитва, не то проклятье; внезапно появившаяся горечь на корне языка заставила поморщиться.       «Слишком. Это слишком,» – фоновым шумом пронеслось в голове Андрея. Только неясно для кого. Для издания ли, в котором публиковали его каракули такие же отчаянные энтузиасты как и он сам, для его сознания ли, спутанного нескончаемыми терзаниями молодой души, а может и для самой бумаги, терпящей изливающуюся на неё чернильную грязь.       Так или иначе, это было слишком.       Слова вызывали раздражение, казались пустой тратой чернил и бумаги. Хотелось скомкать вновь и на этот раз выбросить в камин: чтоб нельзя было больше развернуть и прочесть, чтоб никто не смог увидеть, чтоб самому забыть. Но руки отчего-то застыли.       Может, если бы сердце не сжалось до размеров перечной горошины, он бы так и поступил. Только вот сейчас Андрей как заворожённый вглядывался в буквы, скользил между строк, будто там должно было оказаться что-то ещё, какой-то смысл, которого он не мог заметить, тайна, которую нельзя было постичь. Молодой писатель смотрел на текст так, будто он был написан не им вовсе.       Не должно сердце так болеть от своих же строк. Это негласное правило. Неписанная истина. Сердце автора не может трепетать и биться при виде своего же детища. Если буквы своей рукой выведены, при взгляде на них не может в глазах жечь. Не должны они приводить к безумству.       Тогда почему Андрей дышал сбивчиво, а сердце гремело где-то в ушах? Почему казалось, что он стоит на краю пропасти и следующим шагом будет не то смерть, не то сумасшествие? Когда и почему эти строки вообще появились на бумаге среди прочей дряни?

***

      Андрей очнулся под утро, когда за окном рассвет планомерно поглощал темноту. Он лежал на полу, недалеко от своего письменного стола. Он потёр переносицу пальцами и, не сумев вспомнить обстоятельства, вынудившие заснуть в столь неудобном месте, — слово "необычном" было бы неверным, поскольку юноша, заблудившись в собственных мыслях, нередко засыпал где придётся — он посмотрел в сторону открытого ещё прошлым вечером окна: в лучах зимнего солнца воздух словно застыл, едва ли не превратился в звенящий хрусталь, метель стихла и осталась где-то далеко в ночи, сейчас было сложно вспомнить, действительно ли снег заметал деревянные полы старого дома или то были ночные бредни слишком беспокойного в последнее время Андрея.       Схватившись одной рукой за край дубового стола, он поднялся на ноги. Голова закружилась, пришлось найти опору и второй рукой. После минутного помутнения взгляд прояснился и сфокусировался на помятом листке бумаги, который Андрей к несчастью для себя, по собственной дурости, оставил всё на том же столе. В горле пересохло, Андрей поморщился, но схватил ближайший, лишь относительно чистый лист, который тут же спешно расправил и принялся писать, макая перо в остатки чернил.       «Нет ли способа от тебя избавиться, причина моих бесконечных страданий? Не разумней ли будет отправиться в ад, нежели продолжать доставлять беспокойство святой душе своим безумством? И сколько святости сможет сохранить истинный ангел, потакая порокам грешника? Не следует ли мне, в таком случае, отправиться в пламя правосудия, лишь ради ангела, что не должен быть обречён на страдания, предназначенные другому?       Сколько должно минуть веков, чтобы кара настигла того, кто к ней совершил столько грязи? И что нужно сделать, чтобы эта кара настигла скорее?       Знает ли она, воплощение святости, последовательница Бога, что бывает с теми грешниками, что отчаянно жаждут расплаты за собственные деяния? С теми, кто своё безумство сознаёт и сам его наказывает? Быть может, ей в том и радость, что собственным осознанием я обрекаю себя на расплату, много большую и более справедливую, чем может быть уготована для меня Господом?       Может ли моя святая затем улыбаться мне столь лучисто и тепло, чтоб безумство моё росло, а терзания обретали новые формы? Может ли святость её заключаться в том, чтобы толкать меня к расплате за беспросветную грешность каждым случайно оброненным словом, которое поселяется в моей голове, с которым играют в ней черти.»       Последние слова Андрей царапал на бумаге почти сухим пером, точка вовсе не вышла: чернила закончились вместе со словами. Андрей опустился обратно на пол, тело его дрожало — открытое окно уже совсем бесстыдно напоминало о себе, с каждой минутой всё сильнее выравнивая температуру в доме и на улице.       Когда комната оказалась избавлена от суровости зимы, а камин был зажжён, Андрей обессиленно уронил своё тело в кресло и уставился в потолок пустым взглядом.

***

      Август был особенно жарким, она сидела на берегу реки, прикрытая тенью деревьев, с её плеч мягко стекали мелкие завитки влажных после купания волос. Где-то вдалеке чудился звон колокольчиков, солнечные зайчики скользили по водной глади, деревья тихим шелестом отвечали ветру, поющему в тростнике.              Она перебирала волосы, тонкими прядями обвивала пальцы, путала их в светлых кудрях. Глаза её искрились, не то отражали солнечные лучи, не то источали собственные. Мягкая улыбка была обращена в его сторону, в то время как он стоял, прислонившись к толстому стволу дуба, и с тоской смотрел на неё.              Его белая рубаха развевалась на ветру, а руки, сложенные на груди, перебирали льняную ткань. Это мгновение казалось ему магией, а она ощущалась невесомостью, лесной нимфой, растворялась среди солнечных зайчиков, а её звонкий смех сливался со звуком фантомных колокольчиков. Андрею чудилось, будто стоит протянуть к ней руку и удастся поймать лишь воздух. Может так оно и случилось бы, если б только он попытался. Но страх сковывал руки и он мог только смотреть на неё, стоя неподалёку, до тех пор, пока она не исчезнет из поля зрения. После чего он ещё некоторое время смотрел в ту сторону, где видел её силуэт в последний раз и только потом уходил.       Так она появлялась рядом с ним, вынуждала забыть о делах и смотреть до тех пор, пока ей не надоест играть со своими волосами, перебирать его рукописи или переливисто смеяться, заглядывая ему в глаза. Она почти не говорила с ним, а ему было боязно случайно обронить неверно подобранное слово и ненароком потревожить свою пугливую птицу. Изредка она шептала мягким голосом неразличимое в фантомном шуме "Андрей...", после чего растворялась в воздухе, не оставляя после себя никаких признаков присутствия в его жизни. Не оставляя надежды её поймать.       Иногда словно наваждение она появлялась в его доме, кружилась под собственное тихое пение, после утягивала его за собой, звонко хохотала над его неуклюжими танцами и хлопала в ладоши, когда он, запутавшись в собственных ногах, сваливался на пол, чтобы отдышаться, но продолжал улыбаться пьяно и широко, будто она была его единственным счастьем. А она, словно кошка, устраивалась в кресле и купалась в солнечных лучах, довольно щурясь и не прекращая улыбаться. Иногда она так и засыпала, тогда Андрей отрывался от своих рукописей и шёл в спальню, чтобы принести самый мягкий плед, который появился в доме с тех пор, как она стала оставаться по вечерам. Андрей считал это забавным совпадением, но вопреки всему, никогда не укрывался им сам.       Его взгляд всё чаще цеплялся за силуэт её тонкой фигуры. Он находил её даже в толпе, но как только хотел окликнуть, понимал, что потерял её из виду. Она ускользала столь стремительно, что Андрею порой казалось, что она вся и есть всего лишь силуэт, замысловатая тень, плод его воображения, что угодно, только не живой человек, но каждый раз она возвращалась, одаривала его своей светлой улыбкой и безмолвно напоминала: «Я настоящая, Андрей, ты не видишь? Я существую, мой милый, ты не безумен.»       И Андрей верил.

***

      Последней осенью Андрей часто хворал, тело бросало в жар, сознание путалось, он почти не мог стоять на ногах. В дни, когда болезнь едва отступала, он добирался до письменного стола, обессиленно заваливался на него и вычерчивал буквы одну за другой. Он писал обезумевше, жадно, напрочь игнорируя тяжёлый вязкий туман в голове.       Она приходила к нему всё чаще в те недели, когда он изматывал себя работой, когда он уже был измотан болезнью. Сидела в кресле или гладила по спине своей маленькой, отчего-то холодной рукой, но всегда неизменно молчаливо, бесшумно, не издавая ни единого звука. Эта странная тишина словно создавала вакуум в его голове, не давала вырваться из бредового состояния в реальный живой мир, она была чересчур неестественна для комнаты с двумя людьми.       С двумя ли?       Так он и существовал в плену своей рукописи, температуры и её нежных ледяных объятий. Она скользила руками по его плечам и ключицам, ласково касалась шеи, и тогда Андрей почему-то не мог дышать, а сердце заходилось где-то в горле. Но это ничего, — думал он — ведь он толком не лечится, так что это ничего, если будут случаться приступы, главное рукопись дописать…       Иной раз она оставалась ночами, и даже в эти часы он не отрывался от своей писанины, если только не валился с ног от усталости. И тогда она глядела на него своими прозрачными голубыми глазами пристально и сердито. Пока не заставляла его пойти в постель, где его преследовала лихорадка.       Он убегал от болезни в работу, а когда останавливался, она догоняла его и брала своё. Когда он засыпал, ему чудились странные вещи: во снах неизбежно появлялась она, в разных формах и обстоятельствах, но всегда ангельски красивая. Она никогда не бывала грустной, всегда яркая, смешливая, увлечённая, завораживающе прекрасная. Во снах она представлялась милой озёрной Берегиней — русалкой, хранящей покой живущих по совести людей. В иных – оборачивалась волшебной птицей Сирин и тогда её чудесные белокурые кудри украшал расшитый драгоценными камнями венец, а сама она чарующим голосом пела о прекрасном далёком рае. И было так сладко и жутко ему спать и просыпаться, когда Морок спадал и приходила Утренняя Заря — снова с её лицом. Тогда он не мог разобрать, что сон, а что явь, если везде — она.

***

      Так пролетали дни и недели, надвигался старик Ноябрь, чьего прихода Андрей решительно не замечал, по привычке распахивая окна даже несмотря на следы мучившей совсем недавно хвори. Андрей чувствовал себя лучше, рукопись была закончена и отправлена в местную типографию. И жизнь казалась Андрею словно светлее и легче, с плеч испарился какой-то невидимый тяжкий груз, лёгким стало свободней дышать. Только одно вызывало тревожное чувство тоски — в последние недели она не приходила совсем. Словно забыла о том, как счастливо было им вместе, словно совсем ничего для неё не значили те дни, проведённые в его доме или у тихих вод Иртыша под шелестом ивовых ветвей.       Андрей истоптал близлежащие берега уже тронутой холодами реки, бродил по базарам и людным улочкам, надеясь встретить её силуэт, ночами ждал её появления, потому что даже во снах она приходить перестала. Порой Андрей подолгу разглядывал мутный пейзаж в знакомом до неприятного окне, словно надеялся, что она появится в разводах на стекле. Чувство потери ощущалось так ярко, словно вместе с ней исчез кусочек него самого. Такой уродливый и больной, но вместе с тем такой необходимый для его целостности кусочек. И тогда Андрей задумывался: быть может, он всю жизнь искал кого-то, кто вернёт ему себя. Только он не знал, что себя нельзя обрести, себя можно не потерять, а если потерял однажды, то не найдёшь уже никогда. А потерял он себя ещё тем майским утром, когда встретил её у реки, когда она ахнула от удивления, после чего её лицо озарила улыбка, какую он, даже увидев однажды, представить не оказался бы в состоянии. Он потерял себя в фантомной девушке, в её светлой улыбке и слегка прищуренных глазах, которые он никогда не видел обращёнными на других. Его “я” утопилось в той же реке, к которой он приходил не раз, чтобы увидеть свою ундину. Оно не выдержало натиска дурманящего счастья, которое дарил её чистый облик, её живость в эфемерном теле.       Вот и теперь её отсутствие порождало всё больше беспокойства, затапливало собой то светлое, что пришло к нему так мимолётно вместе с выздоровлением. Он писал к ней письма снова и снова в ожидании её возвращения. С каждым письмом его каракули становились всё более и более безумными, мысли путались, буквы плыли и разбегались перед глазами. Но он продолжал писать, пока из под пера не начало выходить нечто ужасное.       «Оставила ли она меня, потому что я не заслуживал той чистой красоты, что дарил её облик? Прознала ли о моей гнилости и уродстве? Или знала всегда? Она всё-таки наказала меня. Да. Она точно была справедлива, она не могла смеяться вместе с тем, кто так грязно мыслил. Ведь она ангел. Нет. Не ангел, она Бог во плоти. Точно Бог, сама его сущность, пришедшая ко мне испытанием, которое я выдержать не сумел. И теперь Он покинул меня. Бог покинул меня. Я заслужил такой страшной кары. Чем я её заслужил? Тем ли, как страстно её хотел? Тем, что хотел обладать Богом? Но почто мне было знать?!»       Его мысли обрывали голоса. Голос Бога — звонкий и ласковый, и её — громогласный, разоблачающий его во всех грехах.

***

      Андрей сидел за столом в безрезультатных попытках начать очередную книгу, когда знакомым голосом из камина послышалось его собственное имя. Словно сама Она вернулась, пришла посмотреть на его отчаянное одиночество, молчаливую тоску. Словно звала посмотреть на неё в ответ.       Андрей посмотрел на камин. Холодные дрова в топке ещё не были зажжены. Он планировал сделать это ближе к ночи, но теперь обратил всё своё внимание туда. Он встал, с животной осторожностью подошёл к камину. Там было пусто, Андрей озадаченно посмотрел на приготовленные ещё утром дрова, после чего разочарованно развернулся, чтобы вернуться к злополучной рукописи. Стоило ему сделать первый шаг, как он снова услышал своё имя, произнесённое её голосом – на этот раз громче и отчётливее. Он снова уставился прямо в топку. В этот раз голос не прекращался, становился то громче, то тише, но продолжал звать его к себе.       Андрей застыл, голова резко пошла кругом, его повело, он упал на колени. Ему вдруг показалось, что он сходит с ума, он и раньше сомневался в своём здравомыслии, но сейчас ему особенно казалось, что это взаправду так. Что его великая любовь не может быть только голосом из камина, что он явно бредит, раз думает, что она могла бы вернуться к пропащему творцу. Во всяком случае, если она сама – Творец. Его Бог не мог вернуться к нему так просто, так пошло. Так недостойно Её. Но Андрею хотелось стремиться к ней, несмотря на всю низость такой встречи, ему хотелось ползти к ней. И он полз. Прямо по полу, ближе к камину, из которого всё громче доносился манящий своей сладостью голос. И чем ближе он подползал, тем отчётливее ему мерещились её глаза, губы, кудрявые локоны. Черты её лица. Она смотрела на него с почти издевательски чарующей улыбкой, а он не мог перестать смотреть, перестать ползти. Андрей приблизился к камину, где его уже ждала она. И тогда он увидел, как она тянет к нему свои тонкие прозрачные руки, и окончательно потерял голову.       Андрей кинулся к ней, пытаясь схватить её, зацепиться за этот мимолётный образ. Но наткнулся только на дрова, которые отчего-то сильно обжигали кожу и рассыпались в руках чёрными угольками. Постепенно жар охватил всё его тело, ему вдруг стало нечем дышать, глаза жгло, всё его существо отчаянно болело. Он сгорал в её объятиях, как случайная сухая травинка сгорает в лесном пожаре, распалённом жарким августовским солнцем.       Вскоре маленький домик, возведённый на отшибе, молчаливо превратился в угли, упокоенный в заботливых руках Морены, теперь навсегда погрузившей Андрея во тьму.