Повенчанный с Ночью

      Тэхён паркует свою чёрную матовую Ямаху на территории особняка и снимает с головы шлем, который уже сдавил мозг. Конечно, ему не нужна вся эта мишура в виде защитной экипировки, но, во-первых, вампир обязан придерживаться второго закона Ночью Рождённых, а во-вторых, как заявил Джексон, в мотокостюме он выглядит «как модель вампирской версии «Плей-боя» и вообще греховно сексуален».       Не то чтобы это было плюсом в пользу выбора — просто в таком виде ему было легче затеряться в толпе.       Вскинув голову, мужчина хмурится: в окнах комнаты не горит свет, хотя его мальчик точно должен быть дома. Об этом свидетельствует и время на часах, и программа-шпион с телефона Чонгука, которую Тэхён в своё время установил, даже не скрываясь. К слову, Гук и не возражает ни капли — наоборот, принимает от него всё, что он ему даёт, безропотно и охотно.       Всю заботу в любом её проявлении.       Мужчине не нравятся повышенные тона, доносящиеся из парадного зала, которые чуткий слух улавливает, стоит ему лишь открыть дверь и войти в особняк. Попадающиеся по пути ноктили пугливо отводят от него свои взоры, жмутся к стенам, не выдерживая гнетущей ауры, что исходит от Тэхёна тёмными волнами; вампиры рангом повыше ведут себя немного увереннее, однако в глаза всё равно не смотрят, и его это раздражает.       Словно волнорез, он прокладывает себе дорогу в зал, а когда его уже начавшие светиться голубым светом глаза отыскивают среди собравшихся Чонгука, сжавшегося в комочек, в самом центре, до хруста суставов сжимает кулак правой руки, поскольку в левой остаётся удерживаемый на автомате шлем.       — Какого демона здесь происходит?       Его раскатистый рык мигом прекращает всю ругань и привлекает внимание напуганных чёрных бусин, в которых тут же разгорается огонёк надежды. Более не обращающий внимания ни на что, Чонгук спешит к своему вампиру, локтями расталкивая всех, кто мешает ему на пути, и врезается в уже распахнутые для него объятия.       Тэхён обнимает мальчика за плечи и позволяет уткнуться носом в шею, тот застывает в таком положении, обвивая в ответ руками по пояснице. Больше Гук не шевелится, но расслабляется моментально, и мужчина знает, что тот в порядке: хотя взора своего с толпы не свёл ни на минуту, все его инстинкты сосредоточены исключительно на Чонгуке.       Отыскав опостылевшую рожу Иана, он почти шипит.       — Пусть это отродье в твоё отсутствие не шляется по особняку, словно он один из нас, — светя вздутыми от напряжения венами на висках и шее, правая рука регента ковена, кажется, совершенно теряет всякую бдительность. — То, что Инхо разрешил ему здесь жить, не означает, что…       Тэхён перемещает ладонь на затылок вздрогнувшего Чонгука, поглаживая в противоположность своему бешенству мягко, успокаивающе. Мальчик в его руках — самая хрупкая ценность, имеющаяся в этом особняке, да и во всём вампирском мире, и рядом с ним Тэхён не позволяет себе терять контроль.       Иначе голова Иана уже украшала бы одну из здешних стен.       А тот затыкается, словно подавившись, когда видит улыбку на губах Тэхёна — настолько жуткую, что и так холодная вампирская кровь стынет в жилах. Члены ковена затихают столь заметно, становится не слышно даже дыхания, — только сбивающиеся с ритма сердца выдают их страх.       — Я не люблю повторяться, Иан, — вкрадчиво цедит сквозь зубы Тэхён, не сводя с того прицельного взгляда. — Сколько ещё сердец я должен вырвать из груди, чтобы до твоего крохотного мозга дошло, что твоя нынешняя должность не защитит тебя?       — Думаешь, я тебя боюсь? — скривившись, тот ощеривается, показывая уже вытянувшиеся клыки. — Твою задницу тоже спасает только статус, иначе я тебя вместе с этим выродком уже давно бы…       Без резкости отстранившись от Чонгука, Тэхён даже для вампирского глаза размытым пятном пересекает зал и без раздумий всаживает руку в чужую грудную клетку, проломив рёбра и сжав пальцы вокруг качающего кровь органа. Рубиновая жидкость тут же устремляется по его руке к локтю, пачкая мотоциклетную куртку и дубовый паркет.       Не ожидавшие ничего подобного вампиры шарахаются в стороны, тараща глаза и сглатывая.       Никто в здравом уме не связался бы с Воином крови, но… Иан к категории здравомыслящих не относится.       — Что же ты замолчал? — елейно улыбаясь, Тэхён чуть крепче сжимает пальцы, и сердце в его ладони, споткнувшись, колошматит с утроенной скоростью, пока сам Иан дышит через раз. — Ты продолжай, продолжай, я хочу послушать. Что бы ты сделал со мной и Чонгуком? Ну?       Всё, на что хватало вампира, чья жизнь в эти секунды буквально билась в чужих руках — хватать ртом воздух и с неверием ошалело вращать зеницами, цепляясь за чужое предплечье.       — В чём дело? — Тишину разрезает голос вошедшего в зал Инхо. — Тэхён? Преисподняя, какого демона ты творишь?!       Ким не двигается, продолжая внимательно вглядываться в лицо Иана с равнодушной усмешкой. Забавно: многие демонстрируют остроту своего языка, но когда дело доходит до действий, этот язык прячется в задницу, и вся напускная бравада спускается в сточную канаву. На деле мало кто способен отвечать за свои слова или продолжать отстаивать мнение, когда тебя крепко держат за яйца.       — Благодари Красную Мать за вмешательство Инхо, падаль, — тихо шепчет Тэхён вампиру, вновь усиливая давление на сердце, вырывая у того из глотки глухой булькающий звук. — В твоих же интересах больше не попадаться мне на глаза ни сегодня, ни в будущем.       Без церемоний вытащив окровавленную руку из чужой грудной клетки, мужчина наблюдает, как вампир, оставшись без поддержки, неловко валится на пол, натужно кашляя гранатовой жидкостью и пытаясь отдышаться, пока рана начинает затягиваться.       Игнорируя вопросы со стороны Инхо, уже который год исполняющего обязательства регента, подходит к пытающемуся казаться невидимкой Чонгуку и, перехватив испачканной рукой шлем, берёт мальчика за руку чистой ладонью.       — Идём.       Чонгук прижимается к нему почти всем телом и покорно топает следом до самой комнаты, но даже там не отходит: крепко обнимает, не боясь вляпаться в кровь, и вновь тычется лицом в шею. В обычной ситуации Тэхён бы уже тепло улыбался, но сейчас только вздыхает и успокаивающе поглаживает по затылку.       — Испугался?       Чонгук утвердительно кивает несколько раз, не отстраняясь, но страха от него мужчина не чувствует. Позволяя себе наконец расслабиться, он ласково треплет чернявую макушку, точно так же слушая тонкий запах мальчика, который на него всегда действует как успокоительное.       — Я сидел себе в зале, никого не трогал, читал «Падение Белых городов», а они налетели… — жалуется тихонько. — Ты сегодня долго, кстати, — чуть надувает губы, всё же отклонившись, и Тэхён улыбается — клыкасто, но совсем не страшно.       — Это от меня не зависит, малыш, ты же знаешь. Я своего положения в ковене и репутации добился отнюдь не благодаря красивым глазам.       И именно своё звание Воина крови ему стоит благодарить за то, что в его жизни появился Чонгук.       Той злополучной ночью почти восемнадцать лет назад, помогая ему появиться на свет, Тэхён и не предполагал, как важен для него станет этот мальчик. С той самой минуты, как эти тёмные глаза заглянули ему, казалось, в самую душу, для него всё прочее перестало иметь значение, Чонгук сделался смыслом всей его бесконечно долгой жизни.       Возможно, свою роль сыграл тот факт, что ребёнок оказался полукровкой — Тэхён ощутил в его крови вампирскую половину; и хотя для обоняния остальных его вампирский дух по неизвестной причине оказался сокрыт, делая в глазах ковена «жалким человечишкой», для мужчины защита Чонгука остаётся первостепенной задачей.       Бессмертный ген в нём пока не проявился, о чём говорил и цвет глаз. Вероятно, если тот окажется слишком слабым, то пробуждение и вовсе не наступит, но Тэхёну такие тонкости не важны: этот ребёнок любит его как свою семью, не подпуская ближе никого другого, и он отвечает ему тем же.       В своё время ему действительно пришлось по локоть замарать руки в крови, наглядно объясняя непонятливым, что будет, если кто-то посмеет тронуть Чонгука, которому он даже имя выбирал самостоятельно, штудируя специальные форумы по подбору.       Сражающийся в то время с конкурентами за регентский трон Инхо остался не в восторге от вырванных глоток своих соклановцев, но связываться с самым грозным вампиром ковена всё же не рискнул, — вместо этого, с позволения Старейшин, нехотя присвоил мальчику статус неприкасаемого ради собственного же спокойствия. Однако нахождение здесь Чонгука и спустя семнадцать лет делает некоторых вампиров раздражительными, пусть большинству и хватает мозгов не высказываться вслух.       Выбивать для мальчика отдельную комнату Тэхён не стал — вместо этого они оба делили напополам его собственную, правда, изначально мужчина был уверен, что ужиться им будет сложно. И хотя по итогу Чонгук оказался весьма тактильным, возможно, в какой-то степени даже прилипчивым, мужчину это, к его глубокому удивлению, не возмущает, да и просыпаться, когда тебе в плечо беззаботно пускают слюни, уже вошло в привычку.       Ну и спится спокойнее, зная, что смысл твоей жизни под боком, в безопасности.       Он пытается от Чонгука отойти — нужно помыться и избавиться от испорченной кровью одежды, — но его не отпускают, стискивая крепче. При желании ему ничего не стоит освободиться, но с этим мальчиком Тэхён себе грубостей не позволял никогда, чем, несомненно, разбаловал, да и как-то удивляет чужое поведение в последнее время.       — Тебя что-то беспокоит? — Ноль реакции на вопрос. — Чонгук? — Тот чуть меняет положение головы, и теперь к шее Тэхёна прижимаются ещё и тёплые губы. — Не вынуждай меня вытягивать из тебя ответы такими способами, которые тебе не понравятся.       Вздрогнув, Чонгук наконец-то отстраняется, но — вот те раз! — взгляда избегает, уткнувшись глазами в пол.       — Я просто… Что означает «осквернение крови»?       С лица Тэхёна слетают все эмоции — оно становится абсолютно бесстрастным и ровным, как у восковой фигуры, когда Чонгук всё же набирается храбрости на него посмотреть.       — Где ты это услышал?       — Они говорили об этом… там, в зале, до твоего прихода… — Чонгук прячет кисти, натянув рукава до самых кончиков пальцев. — И при этом смотрели на меня… Я чем-то болен?       Рык, сорвавшийся с тэхёновых губ, пугает мальчика до округлившихся глаз.       — Никто в этом проклятом ковене понятия не имеет, как держать свой грязный язык за зубами!       — Я пытался поискать в интернете, но человеческая версия мне ничего адекватного не выдала, а к вампирской, если помнишь, меня не допускают… Ты объяснишь мне, что это значит?       — Чонгук…       — Ты же знаешь, я всё равно не отстану.       — Твою ж…       Тэхён всё-таки стаскивает с плеч куртку, швыряет ту прямо на пол, перешагивая через, тогда как шлем перекочёвывает в кресло, и отходит к окну. Мальчик за его спиной молчит, но взора не отводит, он чувствует его между своих лопаток, отчего хочется повести плечами и сбросить, но знает, что бесполезно.       Надеялся, что этого разговора между ними никогда не случится, однако с тех самых пор, как во взглядах Чонгука, обращённых на него, стали мелькать иные, совершенно не похожие на любовь к отцу или брату чувства, подсознательно к нему готовился.       Заметил он эти взгляды, правда, не сразу.       Жизнь рождённого, а не укушенного вампира сильно отличается от человеческой — хотя бы тем, что в процессе многое из памяти стирается, притупляются эмоции, миру становится сложно тебя чем-либо удивить. Это осознание пришло к Тэхёну в тот период, когда у Чонгука начался переходный возраст: он и забыл, что представляет собой подростковое бунтарство и желание всё делать наперекор.       Венцом взросления этого птенца стали чувства.       К нему, Тэхёну.       Первые годы жизни мальчишка видел в мужчине отца, даже называл соответствующе; чуть позже, став старше и случайным образом узнав правду, за что Тэхён впервые намылил Джексону шею, начал относиться как к старшему брату и другу.       Но сейчас… Сейчас, когда Чонгуку почти стукнуло восемнадцать, тот смотрит на него по-другому, в карих глазах светится интерес совсем иного толка — это симпатия именно к мужчине.       И в этом Тэхён видит проблему.       Он вовсе не гомофоб, его не корёжит от мысли увидеть в своей постели кого-то своего же пола, но Чонгук… Да, может, по крови они и не родные друг другу, но когда ребёнок растёт на твоих глазах, когда ты залечиваешь все его ссадины и ушибы, учишь кататься на велосипеде и покупаешь любимый им шоколад за хорошие оценки в школе, всё воспринимается иначе. В его глазах это всё равно своего рода кровосмешение.       Хотя Чонгука, похоже, такие мелочи никаким боком не заботили.       Угловатый пацан как-то незаметно превратился в красивого парня с подтянутым телом, даже недовольные в ковене заглядываются на него, когда тот мелькает где-нибудь без футболки. С объективной точки зрения Тэхён эту истину принимает и полностью с ней согласен, но вот перешагнуть воздвигнутые в голове барьеры не готов.       — Как давно ты влюблён в меня, мышка? — отвечает вопросом на вопрос.       Чонгук крупно вздрагивает, будто его поймали с поличным, хотя почему «будто»… Тэхён задаёт точный вопрос, а ведь мальчик был уверен, что ничем себя не выдал.       — Как ты узнал?       — Мне слишком много лет, чтобы не замечать очевидного. — В его голосе нет ни намёка на агрессию или хотя бы раздражение, но Чонгук всё равно отступает на шаг и плюхается на постель, упёршись в ту ногами. — Ты хорошо умеешь скрывать свои эмоции, но не всегда.       — Получается, другие тоже поняли… — не видит смысла отпираться, да и врать Тэхёну никогда не любил. — Но их это разозлило. Почему?       — Каждый вампирский род свято чтит чистоту своей крови и заключает союзы только с представителями сильных династий, — нехотя принимается объяснять мужчина, по-прежнему стоя спиной. — В давние времена за связь с низкородными или людьми изгоняли из ковена, а то и вовсе казнили, если клеймо на имени было слишком позорным. Сейчас нет таких суровых наказаний, существует даже несколько пар-исключений, но в основном подобные союзы всё равно порицаются.       — Но тебя тормозит не это, да? — Его не по годам разумный мальчик тоже умеет задавать правильные вопросы. — Тебе же плевать на правила, если их нарушение приведёт к нужной цели… Будь причина лишь в этом, ты бы уже целовал меня.       Тэхён тяжело выдыхает и всё же поворачивается к Чонгуку лицом.       — Верно. Будь загвоздка лишь в чужом осуждении, ты уже был бы в моей постели, но… Проклятье, я ведь тебя воспитывал, Чонгук! Ты рос на моих глазах, я всегда относился к тебе как к своей семье, как же, чёрт возьми, я могу…       Он не договаривает, но Чонгуку и не нужно слышать всё, чтобы знать продолжение.       — Тебе сложнее, чем мне, я понимаю. — Ему не страшно находиться с мужчиной один на один и не стыдно за свои чувства, и потому в личное пространство Тэхёна вторгается без приглашений и разрешений — не неприлично, но достаточно, чтобы заполонить собою мысли. — И тебе известно, что и я люблю тебя, как свою семью, в моей жизни нет никого дороже.       — В твоей жизни в принципе никого, кроме меня, нет, — звучит резковатое в ответ, но Гук не обижается: знает, что его всего лишь пытаются таким образом остудить, сбить интерес.       — Верно. Но если бы я имел родителей, десять родных сестёр и братьев и целый локомотив прочих родственников, это не изменило бы моего отношения к тебе.       Чужие горячие ладошки тянутся к нему, но Тэхён перехватывает их за запястья прежде, чем те успевают прикоснуться к его груди.       — Не проси меня завязать с тобой отношения, малыш, — мягко и твёрдо одновременно просит, без грубости отталкивая от себя. — Да и любовь твоя вполне может утихнуть, когда через пару месяцев ты шагнёшь в большой мир.       — Ты можешь убеждать себя этим дерьмом, сколько хочешь, а вот оскорблять мои чувства не смей! — летит ему в спину, когда он скрывается в ванной, закрывая за собой дверь на замок и прислоняясь к той с глухим стуком затылком.       Не знает, на что надеется, пока неспешно отмокает в душевой, бездвижно стоя под исходящими паром струями воды. Та впервые не справляется со своей ролью, не помогает избавиться от сложных мыслей и нисколько не расслабляет напряжённую спину. По итогу через полчаса из зеркала на него смотрит пара всё тех же сильно уставших глаз, в покое сохраняющих карий цвет — таких же, как у Чонгука, хотя у его малыша они всё равно красивее…       Тэхён мотает головой, понимая, что подобные рассуждения не приведут ни к чему хорошему, и оборачивает вокруг бёдер полотенце, с досадой осознавая, что сбежал в ванную слишком поспешно, начисто позабыв о сменной одежде.       В комнату он входит осторожно, с присущей ему бесшумностью, и глаза его устремляются к постели, на которой закутавшийся по самые глаза в одеяло Чонгук уже тихонько сопит. Неслышно вздохнув, Тэхён осматривается, не замечая ни мотоциклетной куртки на полу, ни шлема в кресле.       Даже обиженный, его малыш не перестаёт выражать о нём заботу.       Молниеносно сменив полотенце на боксеры и штаны, мужчина подходит к кровати и осторожно разматывает одеяльный кокон, чтобы примоститься рядом со своей мышкой. Он не может попросить Чонгука избавиться от своих чувств, но и сам перестать любить и заставить себя уйти спать в другую комнату не может тоже — такого «предательства» ему не простит ни его мальчик, ни он сам.       Тот шевелится, когда Тэхён укладывается, и, так и не проснувшись, придвигается впритык, кладёт голову на мужское плечо, обнимает поперёк живота и забрасывает ногу на бёдра — всегда так спит, с самого детства. Вампир бездумно поглаживает его по волосам, едва слышно, чтобы не разбудить, а у самого сна ни в одном глазу.       Ему впервые затруднительно дать Чонгуку то, чего тот хочет.       — Я слышу, как скрипят шестерёнки в твоей голове, — хрипит сонно мальчик.       Ладонь Тэхёна перемещается с макушки на спину уже ощутимее.       — Спи, Чонгук.       — Всё равно я от тебя не отстану. Ты отталкиваешь меня по пустой причине, сам же сказал, что мы не связаны кровью, у нас даже в шестом колене не найдётся общих родственников.       — Чонгук…       — Серьёзно, хён, — тот вскидывается, упёршись локтем в постель, нависая над Тэхёном. — Помимо правила сохранения чистоты крови, на которое тебе начхать, назови хотя бы один веский аргумент, запрещающий мне сейчас тебя поцеловать.       С ответом мужчина не торопится, признавая чужую правоту. Но и отмахнуться от своего заскока ему не так-то просто, поскольку восемнадцать лет пусть и пыль в длинной жизни вампира, всё же являются довольно весомым отрезком времени.       — Я слишком устал, чтобы спорить с тобой. А если ты не хочешь ночевать сегодня в гостевой комнате, — перебивает, видя желание Чонгука вновь настаивать на своём, — то замолчи свой милый маленький рот и спи.       Надув губы, тот всё же укладывается, но даже обида не позволяет ему демонстративно отползти от Тэхёна на другой край кровати, всё равно цепляется за него клещом — кажется, даже сильнее обычного. Ещё какое-то время Чонгук вошкается, ища удобное положение, но эмоциональный всплеск, постигший его вечером, даёт о себе знать: крепкий сон забирает мальчика в своё царство.       А Тэхён так и лежит без сна до самого рассвета, совершенно не понимая, как ему дóлжно поступить.

***

      Несколько дней мужчина старательно избегает всяких контактов со своим птенцом, исполняя порученные ковеном задания с утроенным рвением. Но и без защиты того не оставляет, наказав Джексону следить за каждым шагом, отвечать за его безопасность головой и лично докладывать ему о состоянии Чонгука каждые пару часов.       Им обоим будет полезно побыть врозь, чтобы привести мозги в порядок.       Однако в эти три дня и сам замечает в себе усилившуюся кровожадность и жестокость, расправляясь с врагами и предателями. В вампирском сообществе ползут слухи о том, что палач ковена Кровавой луны окончательно потерял контроль над разумом, что его захлестнули безжалостность и неистовство, страх перед его гневом усиливается, вампиры боятся лишний раз попасться ему на глаза…       И без того грозный воин становится всеобщим ночным кошмаром.       Своего охотника страшится и регент, даже не пытается как-то повлиять или приструнить; Тэхён делает свою работу, не трогает невиновных, и пока что Инхо такой расклад устраивает. Однако подобное поведение воина приводит к ситуации, когда Чонгук начинает иметь вес в глазах вампиров, которые ещё недавно смотрели на него с презрением: к нему впервые приходит целая делегация с просьбой успокоить своего грозного опекуна.       А Чонгук бы и рад, но Тэхён — мастер избегать встреч, когда ему это нужно.       Попытки подкараулить мужчину ни к чему не приводят: он либо возвращается слишком поздно, когда измученный волнением и ожиданием мальчик уже десятый сон видит, и целенаправленно идёт спать в гостевую, либо не возвращается вовсе, всю ночь напролёт обкатывая на Ямахе город.       Тэхён не маленький и отдаёт отчёт, что ведёт себя как болван, но осознание, накрывшее его после нескольких дней без Чонгука, пугает похлеще собственного безумия.       Мальчика хотелось видеть.       В нём всегда жила любовь к Чонгуку, тот всегда был ему дорог с самых первых дней, но сейчас как будто что-то изменилось. Родители по своим детям не скучают так сильно, особенно если речь идёт о вампирах, и не стремятся как можно скорее вернуться домой, лишь бы увидеть, убедиться в безопасности, хотя у них и ситуация отличается.       И всё же…       Невозможно хотеть вернуться к просто сыну до такой степени.       Эти перемены пугают ста тридцатисемилетнего вампира.       Заглушив байк на мосту через реку Хан, Тэхён думает о том, что совершеннолетие Чонгука через пару месяцев разрешило бы эту дилемму: мальчик стал бы взрослым и поступил в человеческий университет, поскольку не наступившее пробуждение позволяет это сделать.       И в следующую же секунду глухо рычит, понимая, что одного отпустить бы не смог. Кадры, в которых к его птенцу проявляют интерес другие мужчины, заполоняют голову, словно отрава, откуда-то из глубины нутра неприятными волнами к горлу подкатывает агрессия, в которой мужчина с удивлением распознаёт ревность.       Впервые за почти четверо суток Тэхён возвращается домой до полуночи. Особняк ещё не спит, хотя в окнах своей спальни он наблюдает темноту — вероятно, Чонгука вновь сморило, — но подниматься туда он не спешит.       Повесив шлем на ручку, мужчина шагает внутрь, оставляя без внимания то, как расступаются перед ним от греха подальше вампиры, и  направляется прямиком в небольшой зал второго этажа, где обычно проводятся совещания. Там наливает себе полбокала крови первой попавшейся группы, морщится, узнавая в ней вкус не самой любимой второй отрицательной, и, устало усевшись в кресло, откидывает голову на спинку, полуприкрытыми глазами рассматривая лес за окнами.       Крови в бокале остаётся на два пальца, когда в зал кто-то прокрадывается.       Тэхёну нет нужды оборачиваться, чтобы узнать мягкую поступь своего мальчика. Караулил ли его Чонгук, или предатель Джексон разбудил того известием о возвращении Кима, значения не имеет — он наконец-то видит того, кого хотел, и буря, всё это время уничтожавшая мужчину изнутри, утихомиривается.       Чонгук останавливается аккурат напротив, загораживая собой вид.       — Сколько ещё ты собираешься от меня бегать?       На юном лице — ни тени недовольства, свойственного его возрасту: понимает, что Тэхёну просто нужно было время.       — Долго всё равно бы не смог. — Изречение вызывает довольную улыбку на чужих губах. — Но это не значит, что я одобряю твои намерения.       — Ты просто упрямишься. — Мальчик внезапно усаживается ему на бёдра, перекинув через них свои; они впервые так близко — и впервые в этой близости нет ни намёка на невинность. — Вроде бы взрослый мужчина, но почему же из нас двоих смелости достаёт только мне одному?       Отставив стакан на полку шкафа с документами, Тэхён укладывает обе руки на подлокотники — недостаточно далеко от пытающегося соблазнить его Чонгука, но ему нужен хоть какой-то якорь.       — Ты слишком быстро вырос…       — Да, я вырос. А ты упорно продолжаешь этого не замечать, относишься ко мне как к ребёнку и считаешь, будто моя любовь ненастоящая, будто тебе лучше известно, что и как я должен чувствовать.       — Чонгук…       У него нет разумных причин или убедительных слов, чтобы заставить их обоих опомниться; всё, что ему остаётся — беспомощно шептать родное имя.       — Закрой глаза.       Коротко вздохнув, Тэхён подчиняется. Теперь присутствие Чонгука ощущается острее, поскольку, лишившись зрения, вампирский организм пытается это компенсировать, усиливая всё прочее.       — Отключи свою правильность, выбрось из головы все мысли и скажи мне, что чувствуешь, когда я делаю так… — Ладонь вполне невинно ложится ему на грудь, но вот тёплые губы на щеке уже чуть сбивают дыхание. — Или так… — Вторая ладонь ложится на шею, а поцелуй, пришедшийся на уголок губ, кажется внезапным, но именно он подпитывает желание потянуться за касанием.       Зря он согласился на эти игры.       Чонгук доведёт его до могилы.       — Перестань отталкивать меня, — ему не дают увернуться, неожиданно сильно сжимая пальцами подбородок. Тэхён чувствует на своих губах дыхание, и с тяжестью ощущает, как внутри борются голос разума и желание сдаться. — Я знаю, что ты растил меня всю мою жизнь. Знаю, что заменил мне и отца, и брата, и мать, и вообще всех. Знаю, что тебе… сложнее это принять, но я не чувствую ничего неправильного в том, что сейчас происходит.       — Чонгук, я люблю тебя, это правда, — напрягши, кажется, каждую мышцу в теле, Тэхён цепляется пальцами в подлокотники кресла, как никогда живо ощущая тяжесть чужого тела на своих бёдрах, и осознавая, как на словах о любви глубоко внутри что-то щёлкнуло, изменилось. — Но то, о чём ты говоришь, неправильно для меня. Я учил тебя ходить и разговаривать, я готовил тебе эти проклятые детские смеси по ночам, которые пахли скисшей грязью…       — Сколько ещё ты будешь себя обманывать? Я ведь чувствую с твоей стороны и что-то другое, — не сдаётся парень, вновь губами приникая к прохладной щеке. Выдержка вампира трещит по швам, ибо да, в словах Чонгука львиная доля фактов. — Если бы не чувствовал, то никогда бы не позволил себе полезть к тебе с такими разговорами. Может, тебе самому это и не было заметно, но иногда в твоих глазах горит такой же самый огонь, как и в моих. Просто будь с собой честным. Пожалуйста.       Через качающее кровь сердце проходит мощный электрический импульс, когда Чонгук врезается в его губы своими — неумело, зато с похвальным рвением. Сквозь пульс, закладывающий уши, Тэхён слышит громкий хруст — это трещит вся его выдержка и силы держать себя в руках. Те, к слову, тоже больше не цепляются за подлокотники, перемещаются на внезапно твёрдые чонгуковы бёдра, пальцы проминают мышцы, проработке которых его мальчик наверняка уделяет много внимания в тренажёрном зале.       Чонгук сладкий, как родниковая вода после долгой дороги, свежий, как глоток воздуха в пропахшем смогом городе. Тэхён не может заставить себя остановиться, прекратить поцелуй, словно без него задохнётся, не хочет, чтобы реальность возвращалась на его голову ударами совести за то, что поддался и проявил слабость.       Он глотает чужой скулёж, пальцами скользит на поясницу, в которой его мальчик прогибается, прижимает Чонгука к себе ещё ближе — так, что теперь даже их сердца бьются как одно. Его язык уверенно хозяйничает в чужом рту, ему без колебаний отдают право вести, подчиняются и подстраиваются под его темп, принимая всё, что Тэхён готов дать.       Мужчина едва ли понимает, что происходит, когда Чонгук, окольцевав пальцами его запястье, толкает руку себе под свитер, чтобы кожа к коже хотя бы так, и мычит от того, насколько та горячая и гладкая.       — Ты в гроб меня вгонишь раньше времени.       Даёт им обоим возможность перевести дух перед новым раундом, его ярко-голубые радужки сверкают, словно звёзды на небосклоне, и совершенно поплывший Чонгук приникает к прикрывшим их векам губами, после принимаясь хаотично покрывать поцелуями суровое лицо вампира.       Без лишних слов Тэхён чувствует в каждом касании откровенное признание, на которые его мальчик сегодня крайне щедр, и не находит в себе ни сил, ни жестокости те не принять.       Он мог бы сделать всё, чтобы уничтожить первую влюблённость Чонгука; мог бы заставить его ненавидеть, тем самым отдалив от себя максимально — и чего бы этим добился? Что защитил бы? Да, Чонгук ему как сын, но тот прав: они не связаны родством, а на чистоту крови ему плевать, если это разделит его с тем, кто так дорог сердцу.       Дверь переговорной распахивается без предупреждения, и застывший на пороге Джексон лукаво ухмыляется.       — Хвала Красной Матери, наконец-то! А то осточертело уже смотреть на ваши скорбные рожи…       — Будь другом — закрой дверь с той стороны, — беззлобно отмахивается Тэхён, обнимая прильнувшего к нему хихикающего Чонгука.       — Не могу, — театрально вздыхает Джексон. — Там ещё один преемник Харама объявился, Инхо требует твоего присутствия.       Чертыхнувшись сквозь зубы, мужчина чувствует, как напрягается в его объятиях Гук, и всё равно подниматься не спешит.       — Дай мне две минуты.       Лишь после этого друг кивает и скрывается, наконец, в коридоре, оставляя их одних. В помещении царит тишина, нарушаемая только сопением Чонгука. Уходить и оставлять всё вот так — с недомолвками и в неизвестности — Тэхёну претит, но и ослушаться своего регента он не имеет права.       — Мы обязательно поговорим позже, если ты ещё не будешь спать, — даёт обещание.       — Поцелуй меня.       Звучит как приказ, но Тэхён знает: это иное. До этого поцелуем руководил Чонгук, и да, Тэ ответил, но проявлять инициативу самому — для мальчика существенная разница.       Чонгук хочет быть уверенным в том, что его ответ не был формальностью и нежеланием обидеть.       В нём нет сомнений, когда он припадает к его губам, целуя сразу глубоко, с напором, но без спешки и грубости, смакуя каждое движение. Где-то внутри всё ещё шевелится что-то похожее на совесть, но заткнуть ту не составляет труда, поскольку ценность в его руках такая податливая и ласково льнущая, что впору свихнуться.       Он насилу отрывает себя от мальчика и осторожно ссаживает со своих коленей, придерживая за спину: похоже, у него получилось вскружить Чонгуку голову, и теперь того вело в сторону.       Лишь убедившись, что тот в целости добрался до их комнаты, Тэхён облизывает чуть вспухшие губы и убирает со своего лица все эмоции до единой перед тем, как спуститься на нижний этаж прямиком в кабинет регента.       Это не впервые, когда обивать порог особняка приходит «преемник». Харам, предыдущий регент ковена, заменивший Тэхёну отца и погибший от рук неизвестных, не успел оставить после себя наследника, однако в вампирском сообществе ходили слухи, что тот успел заделать одной из своих фавориток ребёнка.       Правда это или же нет, Тэхён не брался судить, но спустя восемнадцать лет кровного отпрыска великого рода так и не нашли, — зато из лжепреемников до сих пор выстраивалась очередь.       Никто не знал Харама лучше Тэхёна. И нет, тот перед ним не выворачивал свою душу наизнанку — просто Ким всегда был довольно наблюдательным и подмечал малейшие детали, за что его, собственно, и определили в воины и защитники ковена когда-то.       Он столько лет находился подле своего регента, что выучил наизусть всю мимику и жесты, манеру ходить и разговаривать, по блеску глаз умел определять, когда старый вампир злился, а когда находился в хорошем расположении духа.       Именно по этой причине Инхо каждый раз звал его.       К счастью Тэхёна, определить ложь было легче лёгкого — достаточно лишь увидеть истинные глаза заявившего о родстве вампира. У вампиров линии крови Харама они при обращении светились льдисто-серым цветом, напоминающим утренний туман или мёртвенный иней; многие шли на ухищрения, однако подделать такой цвет невозможно никакими линзами или иллюзиями.       Обманщиков всегда что-то выдаёт.       Сегодня Тэхён тоже не тратит много времени, чтобы разоблачить врунишку, чьи глаза пусть и были светлыми, но всё же с лёгкими салатовыми прожилками. Мужчина не брался утверждать, сколько кровей намешано в пришедшем к ним пареньке, но навскидку явно больше трёх.       В прежние времена его уже сочли бы осквернённым и изгнали.       Возвращаясь в свою спальню, он всю дорогу думает о Хараме, признавая, что старого ворчуна ему не хватает. Никто не живёт вечно, даже вампиры; их жизнь на несколько сотен, а то и тысячу лет длиннее человеческой, но они тоже смертны. И всё же он не предполагал, что лишится приёмного отца так скоро — ещё и таким чудовищным способом.       Тело Харама было разрублено на четырнадцать кусков — по числу колен в его роду.       Правую кисть с печаткой ковена так и не нашли.       У Тэхёна не было возможности попрощаться с тем, кто спас его жизнь от рук падших, убивших родных родителей, не было возможности поблагодарить за всё то, что дал и чему научил его мудрый вампир. Тэхён мог бы претендовать на трон ковена, законы и традиции вампирского сообщества вполне это позволяли, но ему не нужна была власть.       И сейчас, дабы отплатить Хараму хоть чем-то, он был бы счастлив отыскать его наследника, если бы тот действительно существовал. Ким защищал бы его, как родного, помог бы оспорить регентство Инхо и взойти на трон, был бы рядом, оказывая всю нужную поддержку. В конце концов, просто заботился бы как о члене своей семьи.       Это самое малое, что он мог сделать.       Но Красная Мать не даёт ему такого шанса.       Какое-то время он стоит под дверью, среди сотен звуков различая тихое сопение Чонгука по ту сторону, и успокаивается. Внутрь входит уже более собранным, сразу же запирая за собой дверь, чтобы шум особняка не разбудил его мальчика, сбрасывает на ходу футболку и идёт в ванную, где умывается ледяной водой.       Тэхён ведь пытался отыскать убийц Харама. На самом деле, пытался весь вампирский мир, но Тэхён шерстил город, словно одержимый, не кормился и не спал по несколько ночей, буквально роя носом землю. Убийцы замели следы хорошо — слишком хорошо для простых наёмников, а значит, длительное время планировали это зверское нападение и имели сильных покровителей.       Ему всё ещё иногда плохо спится от осознания собственного бессилия.       Равнодушно осмотрев своё лицо в отражении забрызганного каплями воды зеркала, Тэхён морщится и возвращается в комнату, бесшумно опускаясь в кресло напротив постели. Чонгук на той свернулся калачиком, даже не укрылся одеялом, будто ждал своего вампира, но усталость оказалась сильнее. Он чуть сползает вниз, откинувшись на спинку и запрокинув голову, и просто наблюдает за чужим сном, благодаря Красную Мать за то, что та послала ему этого мальчика.       Пожалуй, без него мужчина давно пополнил бы ряды падших, слетев с катушек.       Словно почувствовав на себе его взор, Чонгук начинает ёрзать, а после и вовсе садится, растирая рукавом толстовки сонные глаза и всматриваясь в полумрак. Тэхён готов поклясться, что чёрные бусины чужих глаз загораются ярче, когда Гук находит его взглядом и, не мешкая, перебирается из постели к нему на колени.       — Почему не разбудил?       Голос хриплый ото сна, как и всегда, но после сегодняшних откровений у мужчины от него мурашки маршируют по загривку.       — Мы вполне могли бы поговорить и утром, — не отталкивает Тэхён, мажа губами по виску и обнимая поперёк по спине. — Ты очень плохо спишь в последнее время.       — Откуда ты знаешь, если тебя в это самое последнее время не было дома?       — То, что меня не было, не означает, что я оставил тебя без присмотра.       — Значит, Джексон не по доброте душевной таскался за мной по пятам, как неприкаянный? — Чонгук хмурится было, но довольная улыбка, наползшая на губы, всё портит. — Тяжко без меня было?       Погладив его ладонью вдоль позвоночника, Тэхён позволил себе улыбнуться, понимая, что ограничительная черта давно пересечена и строить из себя ледяную стену нет никакого смысла. Если его мальчику хочется слышать о том, насколько он перед ним слаб — ему не жалко.       — Тяжко, — согласно кивает, убирая ему с глаз упавшую прядку. — Кажется, теперь ковен боится меня ещё больше.       — Но не я, — дышит ему на губы Чонгук, тут же припадая с поцелуем.       В этот раз всё куда проще — вероятно, так случается, если перестаёшь бороться с самим собой и принимаешь происходящее как данность. Он проявляет инициативу, запуская обе ладони Чонгуку под толстовку, и медленно сходит с ума от тонкого стона, который ловит своим ртом. Кожа мягкая и горячая — пожалуй, горячее, чем должна быть у здорового человека, но это, очевидно, связано с тем, что мальчик слишком возбуждён, дорвавшись до желаемого.       Тэхён всегда знал, что Чонгук невероятно тактильный: объятия и всякого рода прикосновения были неотъемлемой частью их жизни, — но сейчас всё иначе. Тот становится куда более ласковым и жадным, не капризничает, но выпрашивает внимание, кажется, в троекратном размере, — и целует, целует, целует.       Мужчину такая жадность распаляет и заражает. Мысли о неправильности оставляют его, важным становится лишь мальчик на его коленях, полюбивший впервые и так крепко, что голова словно от вина кружится. Он выпрямляется в спине и замедляет движения губ, концентрируясь на чонгуковых ладонях, которые с его шеи скользят за ворот футболки, мягко поглаживают кожу.       — Сними, — его игриво кусают за губу и демонстративно тянут ткань пальцами, наглядно показывая, чего хотят.       Вампир хмыкает и какое-то время не шевелится, дразня Чонгука внимательным взглядом, под которым тот начинает медленно покрываться нежным румянцем. Но футболку всё-таки снимает, открывая чужим глазам вид на свои мышцы, там и тут покрытые татуировками. Некоторые из них носили некий ритуальный характер — вроде тату-посвящения, другие обозначали его принадлежность к конкретному ковену, но большей частью Тэхён обзавёлся по собственному желанию, даже эскизы рисовал сам.       И не то чтобы Чонгук их прежде не видел, просто теперь всё… по-другому.       Для Тэхёна тоже, поскольку сейчас пальцы гуляли по коже отнюдь не невинно — и абсолютно собственнически.       Терпеливо ждёт, пока его мальчик наиграется вдоволь, вскидывает бровь, когда Чонгук, прикинув что-то в уме, быстрым движением стаскивает с плеч и свою толстовку тоже. Гук не стесняется своего тела, да и с чего бы: всё свободное время пропадал в зале, чтобы иметь скульптурно вылепленную фигуру, на которую Тэхён впервые реагирует.       Чонгук запрокидывает голову и шумно выдыхает, когда мягкие губы влажно целуют впадинку между ключиц и поднимаются вверх по горлу. Заострившиеся клыки несильно сжимают нежную кожу шеи, словно собираются её прокусить, но Гуку не страшно: знает, что больно ему не сделают, хотя против укуса не был бы — если это Тэхён.       — Я так боялся, что не смогу до тебя достучаться, — вплетая пальцы в чёрные пряди, тот прижимает голову мужчины ближе к себе.       И досадливо-протестующе хнычет, когда вампир останавливается.       — Полагаю, ты нашёл бы способ добиться своего, — Тэхён ласково мажет пальцами нежную щёку. — Уж чего-чего, а упорства тебе не занимать.       И вновь припадает к губам, обнимает крепко, так, чтобы кожа к коже, чтобы ни сантиметра между, чтобы чужое сердце как будто билось в его собственной груди. Чонгук в его руках горячий, словно печка, его кожа на спине и груди начинает блестеть от испарины, и хотя у Тэхёна не то чтобы большой опыт в прелюдии, но даже ему это кажется ненормальным.       Он вновь отстраняется и смотрит на того обеспокоенно.       — Эй, малыш, ты здоров? По виду так у тебя вроде как жар…       Чонгук открывает рот для ответа, но слова как будто застревают у него в глотке; вместо этого его лицо кривится, словно от невыносимой боли, парень руками слабо отталкивается от тэхёновых плеч, неуклюже вскакивает на ноги и, врезавшись спиной в кроватную балку из-за ослабевших внезапно колен, валится на пол. Тэхён подрывается к нему, успевает подхватить до того, как его малыш успел бы удариться о паркет; в первые секунды не понимает, отчего тот так жадно хватает ртом воздух, отчего весь покрылся потом, а тело затряслось в конвульсиях.       И в следующую секунду сдавленно ругается сквозь зубы, осознавая.       Вампирская половина Чонгука никогда не была слабой — та просто сидела слишком глубоко, а теперь со всей яростью и решимостью прогрызала себе путь наружу.       Он на руки поднимает своего мало что соображающего птенца и укладывает на кровать, прижимая к себе и не давая сильно дёргаться, обездвиживает, насколько может. От напряжения мышцы под его кожей бугрятся, Тэхён стискивает зубы и быстро утыкает Чонгука лицом в свою шею: даёт знать, что тот в своё пробуждение не одинок.       Гук на инстинктах тянется ближе, ошалело вращая глазами, в которые словно металлической крошки насыпали, в крике распахивает рот, где, как Тэ знает, прорезаются смертоносные ядовитые клыки, способные враз перекусить человеческую глотку. Шипит от боли, когда чужие отросшие когти впиваются ему в кожу на спине и боках, но терпит, понимая, что его мальчику сейчас гораздо хуже, тот целиком горит в невидимом огне.       Когда дрожь тела немного стихает, он сильнее давит на черноволосый затылок и, усилив ауру, почти рычит Чонгуку на ухо:       — Пей.       Секунда — и клыки послушно, но неаккуратно вспарывают ему шею, после чего Гук принимается жадно глотать кровь, забираясь на него целиком. Тэхён позволяет устроиться удобнее и продолжает крепко удерживать, несмотря на не самые приятные ощущения.       Первая кровь у полукровок и обращённых всегда должна быть вампирской, чтобы запитать связь с создателем или родителем. И хотя далеко не всем нравится брать эту роль на себя, чаще всего вампиры прибегают к услугам кормилицы ковена, Тэхён не позволил бы Чонгуку пить ничьей крови, кроме своей.       Он этого мальчишку отнял у самой Смерти, сам вырастил его и позволил забрать своё сердце, так что чёрта с два тот кормился бы от кого-то другого.       Чонгук насыщается быстро и безвольной марионеткой распластывается по мужчине, теперь дрожа, словно от холода, до стука зубов. С непривычки прикусывает собственные губы до рубиновых капель, и иногда болезненно стонет, поскольку тело становится чрезмерно чувствительным. Их смешанная кровь стекает по подбородку тонкими струйками, и Тэхён не знает, чем думает, когда вместо пальцев слизывает ту языком, дурея от получившегося вкуса.       Мужчине единожды уже случалось быть свидетелем пробуждения, но это было давно, и судьба той девочки ничуть не волновала ни голову, ни сердце. Сейчас всё иначе. Сейчас в его руках буквально всё, что у него есть, и его ценность будет бить под разрядами ещё плюс-минус сутки, пока пробуждение не закончится, и Чонгук не очнётся полноценным вампиром.       Когда одежда мальчика становится влажной от пота в первый раз, Тэхён терпеливо меняет её на сухую, ругаясь через раз, когда ослабшие руки или ноги Чонгука отказываются попадать в рукава и штанины. Во второй раз решает не церемониться и оставляет Гука в одних боксерах, следом раздевается и сам, поскольку его одежда от чужого пота и постоянных болезненных ёрзаний превращается в бесформенное нечто.       Рядом с Чонгуком, несмотря на холодный пот, жарко, как в аду, каждый сантиметр его кожи почти обжигает, и всё же Тэхён обнимает его, ищущего тепла, и накрывает их обоих одеялом, плюя на то, что в образовавшемся коконе можно было сдохнуть от обезвоживания.       Он поглаживает его по волосам, иногда роняя незамысловатые успокаивающие слова, и каждый час просит посмотреть на него. Тому еле как хватает сил раскрывать веки, чтобы мужчина убеждался, что тёмная радужка пока не сменилась новым цветом, и вновь впадает в полусонное состояние.       Так переносить трансформацию проще.       Мальчик кусает Тэхёна ещё дважды, хотя в этом больше нет нужды. Для полноценной нерушимой связи достаточно пары глотков, но ему не стыдно признаваться хотя бы самому себе, что это уже личное желание — быть укушенным Чонгуком. В жизни вампира большинство важных вещей связано с кровью: появление на свет, кормление, перерождение, отмщение, войны, — однако делиться своей кровью добровольно для других, более интимных нужд практикуется крайне редко. Нужно быть уверенным в своём выборе, чтобы позволять пить твою кровь.       В Чонгуке он не сомневается. Если в этом мире и существует кто-то, кто никогда его не предаст, так только этот мальчишка. Через него пытались действовать враги Тэхёна: подкупали, запугивали, даже шантажировали, а Гук всегда приходил к нему и честно во всём признавался, боясь лишь за своего вампира. И Тэхён за каждую хрустальную слезинку в тёмных омутах уничтожал своих врагов, вырывая из развороченной грудной клетки сердце и ломая хребет.       За этого ребёнка он без колебаний и собственную жизнь отдаст.       — Тэхён…       Слабый шёпот раздаётся по истечении шестнадцати часов кромешного ада, и Тэхён, успевший немного задремать, моментально просыпается, как если бы Чонгук позвал его в полную силу голоса. Включив верхний свет и склонившись над новоиспечённым вампиром, мужчина мягко гладит того по щеке, ожидая, когда распахнутся глаза, являя свой новый цвет.       И замирает каменным изваянием, когда на него из-под ресниц смотрят два льдисто-серых светящихся оникса.       Совсем как у Чон Харама…       — Проклятая Преисподняя… — шипит сквозь зубы Тэхён, всматриваясь в светлые бездны. — Угораздило же меня…       Это усложняло абсолютно всё. Стоит ковену узнать, и регентство Инхо будет оспорено и отвергнуто; Чонгука провозгласят новым лидером, и за его жизнью станут охотиться даже падшие… Главы кланов начнут войну и костьми лягут, лишь бы опередить остальных и связать своего отпрыска брачным союзом с этим мальчиком, и от одной только этой мысли клыки во рту Тэхёна увеличивались до размеров Эвереста.       Ему не место рядом с наследником рода Чон, но… Чонгука он уступит другому только через свой труп.       — Насколько всё плохо? — заломив брови, тот находит его ладонь и переплетает пальцы, покуда хватает сил.       — Настолько, что ковен будет гудеть, как разворошённый улей, не один месяц.       — Но ты же не отдашь меня никому, правда?       — Никогда, — следует уверенный ответ.       Первые двое суток Тэхён Чонгука из комнаты не выпускает даже на кухню, самолично принося еду и кровь в постель. Помогает ему принимать душ, игнорируя чужие раскрасневшиеся от налёта робости щёки, и не позволяет себе никаких поползновений — разве что на поцелуи отвечает и обнимает каждую секунду. Силы к тому возвращаются довольно быстро, но не они — причина такой скрытности.       Тэхён даёт им обоим время переварить истину и подготовиться к грядущему.       Он понимает растерянность Чонгука, который всю свою жизнь считал свою вампирскую половину настолько слабой, что готовился и умереть самым обычным человеком. Они оба долгое время задавались вопросом, что его погибшая мать, будучи беременной, делала в машине одна в такое позднее время; почему тела его отца не оказалось в машине; и по какой причине автомобиль перевернулся, если на дороге не было ни видимых препятствий, ни юза, свидетельствовавшего о том, что это препятствие пытались объехать?       Теперь всё более-менее вставало на свои места.       Раз уж Чонгук был сыном Чон Харама, вопрос отсутствия его тела в машине снимался сам собой: тот был убит гораздо раньше, — примерно за полгода до аварии. И становилось понятно, почему наследника так и не получилось найти, ведь вероятную фаворитку искали среди вампиров, но никак не людей. И всё же… Раз уж та погибла, значит, кто-то сумел разузнать правду и подстраховался.       Не учли одного: Красная Мать смерти невинному младенцу не желала и послала ему на помощь сурового Тэхёна.       Правда, теперь его суровым назвать было сложно, ведь рядом с Чонгуком он становился мягким и отнюдь не равнодушным.       И пока мальчик переваривал все свалившиеся на него факты, Тэхён размышлял об ином: как защитить свою ценность, на чью жизнь покушаться начнут сразу, как только узнают. Осложнялось всё ещё и тем, что Ким не знал, кому можно верить, поскольку убийц Харама так и не нашли, ими мог оказаться кто угодно — даже те, кого ты ещё вчера называл другом.       Чтобы претендовать на трон, им нужны союзники, ибо Тэхён хоть и готов защищать Чонгука ценой своей жизни, в одиночку мало что сможет сделать, каким бы грозным ни был.       — О чём думаешь? — тихо интересуется подкравшийся со спины Чонгук.       Его тело сильно изменилось после пробуждения. Нет, Гук и до него не был субтильным, но всё же угадывалась в нём юношеская незрелость; сейчас мышцы в нём окрепли и немного увеличились, черты лица чуть заострились — мальчик теперь походил на парня и был сыном своего отца.       Накрыв его руки своими, Тэхён устало выдохнул.       — Думаю, как защитить тебя, когда все узнают о том, кто ты…       От тихого хмыка в шею волоски на той встали дыбом.       — Кажется, я знаю, как решить эту проблему.       Чонгук тычется губами в изгиб плеча — туда, где ещё не до конца затянулся его недавний укус — очередной, — и ласково мажет по коже. Для матёрого Тэхёна этот нехитрый жест как проверка на прочность, которой он собирается добровольно проиграть.       — Ммм, и как же?       Откровенно соблазняющий его своими действиями новоиспечённый вампир от своего занятия отрываться не торопится и отвечать не спешит, но когда его руки нагло заползают Тэхёну под футболку, это становится не так уж и важно. Он сам разворачивается к Гуку лицом и, сжав ладонями щёки, целует сразу глубоко и с напором — на что тот, собственно, и нарывался, дразня и распаляя.       Оба как-то синхронно забывают и о ковене, и об истинном происхождении Чонгука, и об опасности, грозящей тому, — всё становится неважным, когда внимание сосредотачивается на приятных ощущениях, звуках поцелуя и тёплых ладонях на коже. Тэхён берёт всё, что ему предлагают, но и отдаёт взамен не меньше — между ними только равноценный обмен, по-другому не получится.       — Давай никому не скажем, — тяжело и шумно дыша, Чонгук выворачивается из крепкой хватки и со смешком наблюдает за ничего не понимающим Тэхёном. — Знаешь человеческую поговорку? «Меньше знаешь — крепче спишь», — вот и пусть ковен вместе со Старейшинами и дальше остаётся в неведении.       Вскинув брови, Тэхён даже не скрывает того, насколько изумлён.       — Хочешь отказаться от трона?       — Меня никогда не интересовало кресло регента, хён, — Чонгук кусает губы, между его бровей пролегает складка, словно его действительно напрягали даже мысли об этом. — Это Инхо по душе грызться со всеми за этот чёртов кабинет, а я не хочу всю свою жизнь провести как на пороховой бочке, ожидая, кто из соклановцев окажется предателем и всадит кол в спину. — Тот вновь смотрит на Тэхёна, складка на его лбу сразу разглаживается, мальчик мягко улыбается. — Хочу быть с тобой — где-нибудь, где всем будет плевать на то, полукровка я или человек. Хочу создать с тобой семью, и мне совсем неважно, что она будет состоять только из нас двоих — лишь бы ты всегда был рядом.       Быстрый, но крепкий поцелуй становится ответом: Чонгука Тэхён уж точно не оставит. Наверное, и после смерти нашёл бы способ оберегать.       — Ты же понимаешь, что со временем твоё мнение насчёт регентства может измениться? — на всякий случай уточняет.       Ему власть не нужна тоже, но он готов принять сторону Чонгука, что бы тот ни решил.       — Вот если оно изменится, тогда и будем думать, а сейчас эти разговоры абсолютно бессмысленны.       — Твоя безопасность и счастье — всё, чего я хочу. — Чонгук тонет в крепких объятиях и разве что не мурчит довольно. — Если хочешь, мы сегодня же ночью покинем ковен.       Мальчик согласно кивает, хотя им обоим известны и последствия несанкционированного побега, хотя Тэхён смеет предположить, что Инхо наоборот вздохнёт с облегчением, если вампир, которого боятся сильнее него, исчезнет с горизонта.       Особняк крепко спит, когда две неприметные фигуры, полностью одетые в чёрное, тайно покидают его территорию, прихватив с собой только самое необходимое. Телефоны обоих оставлены в комнате, Тэхён снял даже печатку с гербом, которую обязан носить каждый вампир ковена после посвящения. Отныне они — сами по себе.       И ковен их состоит из двух человек.       Охрана без вопросов пропускает — привыкшие, что Тэхён частенько мотается по заданиям, — и матовая Ямаха поспешно покидает территорию, выпуская из-под колёс фонтан мелкого щебня. Чонгук крепко держится за своего вампира, понятия не имея, куда тот его увозит, но ему такие мелочи и не важны.       Они вместе, а значит, везде дома.