Маяк

I stand upon my desk to remind myself that we must constantly look at things in a different way. «Dead Poets Society»

      Когда Гермиона, заметно прихрамывая, вернулась в палатку, Гарри видел свой третий сон. То ли по-прежнему действовало выпитое им накануне зелье, то ли попросту было слишком рано.              Впрочем, на этот раз ей было абсолютно плевать, по какой причине он так надежно спрятался от всего мира в своем укрытии из подушек и одеял.       Главное, он спал. Разговор еще и с ним она сейчас вряд ли выдержала бы.       Стараясь не шуметь, она проскользнула в ванную, где, наложив на дверь заглушку, взмахом палочки убрала с одежды грязь и починила порванный свитер. А затем забралась в душ и просидела там, забившись в угол и прижав колени к груди, незнамо сколько. То ли пять минут, то ли пятьдесят.       Чувство времени покинуло ее не попрощавшись. Да и не только оно. Все ушло, оставив внутри полнейшую путаницу.       И лишь когда очертания крошечной комнаты начали теряться за плотной завесой пара, а подушечки пальцев сморщились изюмом, Гермиона выключила воду. Насухо, докрасна вытерлась жестким от очищающих чар полотенцем и смазала царапины на лице с руками настойкой растопырника, а ноющую щиколотку — бальзамом от ушибов. И отрешенно следя за тем, как алые полосы исчезают с ее бледной кожи, медленно подняла глаза к зеркалу.       Напрочь мутному.       Провела ладонью по глади стекла. Смахнула с него пелену, что тяжелыми, налитыми каплями росы побежала вниз.       И встретилась со своим отражением.       Оно и раньше казалось ей чужим. Незнакомым. Потому что последние месяцы изменили ее слишком сильно. Потому что война успела оставить на ней свой отпечаток.       Потому что она выросла.       Но теперь дело было в ином. Рассматривая раскрасневшееся от горячей воды лицо, припухшие от слез веки, она не замечала ни пустоты на дне собственных зрачков, ни болезненной худобы. Ни потухшего взгляда или блеклых, спутанных волос.       Облокотившись ладонями о раковину, Гермиона нырнула глубже. Пытаясь понять, где свернула не туда.       Или когда.       Когда стала одной из тех, кто судит о людях свысока. Кто считает себя лучше других. Кто не видит дальше своего носа.       Бесспорно, у нее были основания Снейпу не доверять.       Но и причин верить ему было достаточно.       Окончательный выбор оставался за ней, и она его сделала. Надо полагать, поспешно. И абсолютно неверно.       Но почему?       Отражение криво, невесело ухмыльнулось.       Ты прекрасно знаешь почему, Грейнджер.       И она стыдливо опустила глаза. Потому как действительно знала.       Дело было вовсе не в убийстве Дамблдора или случайном ранении Джорджа. Даже не в том злом, грубом, а иногда и жестоком, сказанном Снейпом ранее, в школе, или здесь, в Пеннинских горах.       Началось все намного раньше.       Наверное, сразу после распределения по факультетам. Когда Перси невзначай поведал им, детям, что хмурый и нелюдимый преподаватель зельеварения тяготеет далеко не к своему предмету, а к темным искусствам. Или на первом уроке в подземельях, где тот снял с Гриффиндора баллы за какую-то мелочь. А может, когда он обозвал плачущего навзрыд Невилла идиотом.       Гарри, как и Рону, этого было более чем достаточно. Но не ей.       Так Гермиона думала.       Да, именно так.       Ведь именно она всегда поправляла своих мальчиков, что упрямо отказывались называть его профессором. Неустанно спорила, стоило им вновь начать подозревать Снейпа в чем-то плохом, злом, происходящем в стенах замка или даже за их пределами. Настаивала, что раз ему доверяет Дамблдор, то должны и они.       Но доверяла ли ему сама?       Или просто вела себя так, как положено? Как правильно? Так, как ведут себя хорошие девочки, что надеются через несколько лет стать старостой?       Ответ на этот вопрос тоже был ей известен.       Возможно, причины их с друзьями неприязни к Снейпу и разнились, но итог был один.       Слухи, грубости, ненависть к Гарри и остальным гриффиндорцам или же упорное нежелание признавать в ней, Гермионе, нечто особенное. То, за что так хвалили ее другие.       «Вы видите лишь то, что хотите видеть».       Снейп спас Гарри от Квиррелла еще на первом. Закрыл их собой от Люпина на третьем и увел от допросов Амбридж на пятом.       Но зачем замечать это, правда? Зачем различать светлое там, где непроглядно черно? Ведь они вновь лишились баллов из-за очередного расплавленного Невиллом котла, а она снова не получила свое несомненно заслуженное «Превосходно».       «Гадкая летучая мышь».       Вот кем он был для них. Для Гарри, Рона.       И для нее тоже.       Но ведь и на этом не все.       Сжав белый фаянсовый край до боли в костяшках, Гермиона рвано выдохнула. Понимая, как много было их вокруг. Тошнотворно белых. Правильных и хороших.       Родители Гарри. Сириус. Люпин.       Все они знали. Не могли не знать.       О детстве. Об отце. О дружбе с Лили. Об их ссоре.       Но молчали.       Нервно дернув головой, Гермиона брезгливо поморщилась. Она опять врала себе. Изворачивалась. Искала оправдания.       Да, они молчали. Но кое-что было известно ей и так.       После смерти Сириуса Гарри рассказал ей о том воспоминании. Воспоминании, что Снейп надежно прятал во время их уроков. Которое нашел, засунув нос в наполненный чужими тайнами Омут. Рассказал не сразу, лишь спустя недели. Но рассказал.       Оно ужасно его тяготило. Мучило. Оно не вписывалось в то, что говорили ему об отце другие. В ту картину, что он выстроил в своем разуме за пять долгих лет.       Оно было жестоким.       И Джеймс в нем был жестоким. Как и Сириус. А Римус был трусом.       Один Хвост был тем, кем являлся, наверное, всегда.       Гарри в него верить не хотел. Не мог. Он не принимал, что тот, кто был для него примером, кто был добрым, веселым и понимающим, на деле увлекался не только квиддичем, но и издевками над теми, кто слабее. Просто так. Забавы ради.       Так же, как Дадли и его дружки. Или ненавистный им Малфой.       Гермиона верить не хотела тоже. Она не хуже Гарри знала, каково это, быть предметом чужих насмешек.       И тогда они решили не верить вдвоем. Решили, что на все есть причины, им неизвестные. И что один плохой поступок не делает плохим человека, его совершившего.       Отражение вновь скривилось. И она вновь прекрасно понимала почему.       Ведь в случае Снейпа никакие плохие, действительно плохие поступки им не потребовались. Более того, их не переубедили хорошие.       Это ли не двойная мораль?       Развернувшись к зеркалу спиной, Гермиона запрокинула назад голову и устало прикрыла веки.       Разочаровываться в близких было тяжело. Разочарование в самой себе было худшим из чувств.       За одну неполную ночь мир ее перекатился кверху дном. Разнес на щепки все крепкие, нерушимые представления о добре и зле. О свете и тьме. И о людях тоже.       И дело было вовсе не в Снейпе. Точнее, не в нем одном.       От слов Дамблдора, человека, который казался ей воплощением мудрости, чести и достоинства, всех тех качеств, которыми так кичился ее гордый и смелый факультет, до сих пор было дурно. Желудок, что подскочил к горлу еще на обдуваемом ледяными ветрами холме, по-прежнему сжимался, норовя выплеснуть свое содержимое прямо на пол.       Когда он догадался, что Гарри крестраж? Когда понял, что единственному сыну Поттеров предстоит умереть? Сколько лет делал вид, что заботится о нем, прекрасно понимая, что тот не доживет и до двадцати?       Гермиону ощутимо передернуло.       А вдоль позвонков скользнул противный холодок.       Гарри был не тем, кто сознательно пожертвовал своей жизнью.       «Все что угодно».       Три слова, и Снейп остается на привязи, подобно цепному псу. Делает, что велят. Охраняет того, кого искренне ненавидит. Возвращается к Волдеморту по чужой указке.       Убивает, если попросят.       Да, все это вынужденные жертвы.       Да, все это необходимо для победы в войне.       Да, действительно необходимо. Иначе у них не осталось бы ни единого шанса.       Но почему тогда на душе так невыносимо гадко?       Выудив из заднего кармана джинсов галлеон, Гермиона крепко сжала его в ладони, безуспешно пытаясь согреть холодный металл своим теплом. Она прекрасно понимала, что словами ничего не изменит. Не исправит. Не спасет. Тем более словами, что могли уместиться на ребре золотой монетки.       Но сделать хоть что-то, попробовать, была обязана. И неуверенно поднеся к галеону конец палочки, шепнула:       — Мне очень жаль.       Ее никому не нужное, бессмысленное извинение одиноко повисло в воздухе. Оно было не в состоянии забрать сказанное ею назад. Склеить разбитую вазу. И легче от него тоже не стало, скорее даже наоборот.       Только сейчас ей подумалось, что, увидев сообщение, Снейп может свою монету попросту выбросить. Уничтожить.       А ведь она была единственным способом с ним связаться.       Между лопатками пробежали мурашки. Но и с ними она ничего не могла сделать. Безуспешно глуша растущий внутри страх перед наступившим уже завтра, Гермиона спрятала галлеон обратно в карман и, больше не смотря на себя в зеркало, отправилась в гостиную.

***

      Следующие три дня пролетели как в тумане. Так, наверное, ощущается происходящее, когда тебя сперва оглушили, а затем из вредности не сняли чары. Благородно решив позволить им угаснуть самостоятельно. И они продолжали шуметь в голове осиным роем, вспыхивать мигренью над правой бровью. Неустанно давить на виски.       Как и советовал Снейп, Гермиона добавляла несколько капель успокаивающего зелья в утренний чай Гарри. Впрочем, пока безрезультатно. Да, он больше не грубил, не кричал, не взрывался. Они не ссорились. Но и напряжение между ними не исчезло.       Гарри ее будто не замечал, а она, мыслями блуждая где-то далеко, то в своих, то в чужих воспоминаниях, больше не пыталась с ним заговорить.       Так и жили.       Кошмары, что, казалось, намеревались оставить ее в покое, вернулись с новой силой. Стали мрачнее, разнообразнее, больнее. И каждый раз, опуская веки, Гермиона не знала, что принесет в укрытой траурным платком корзинке сегодняшняя ночь.       Иногда ей снился Рон. Его голубые, но совсем пустые, словно высеченные изо льда глаза. Холодные, слишком холодные руки, и взъерошенные волосы, что так сильно отросли за недели разлуки.       Другими днями ей виделась душа Гарри. Но не яркая, золотая и теплая, как под чарами, а еле-еле мерцающая. Усталая. Почти погасшая. Насквозь пронизанная черными как ночь венами-щупальцами крестражей.       Но и на этом, конечно же, не все. Это было только начало.       Когда смотреть не оставалось больше сил, и Гермиона плотно, до боли, до звезд под веками жмурилась, надеясь избавиться от того, с чем встречаться не хотела ни наяву, ни во сне, она слышала звуки. Звуки, что останутся в ее памяти, вероятно, навсегда.       Звонкий хлопок пощечины. Тихий женский плач. Хруст сломанных костей.       Каждую ночь ей являлся очередной кошмар, и каждое утро, задолго до рассвета, она просыпалась в холодном поту. Тяжело дыша, под громкий стук загнанного в ловушку страхов сердца.       На третьи сутки после ухода Снейпа, вновь очнувшись под сырым насквозь одеялом, она схватилась за шкатулку с зельями. Готовая выпить что угодно, лишь бы прогнать тени из собственного разума.       Успокаивающее или Сон без сновидений.       Да хоть яд.       Но найдя уже было нужный флакон, помедлила. И вернула его обратно на место. При свете палочки сама мысль о том, чтобы избавиться от своих призраков подобным образом, ощущалась неправильной.       Нечестной.       И Гермиона поняла, что в какой-то степени даже испытывает болезненное удовлетворение от этих мучений. Они были ее наказанием. Заслуженным наказанием.       Они напоминали ей, что она по-прежнему человек из плоти и крови.       Коробочка с зельями отправилась обратно в сумку. А сама Гермиона — в кровать, где ей предстояло очнуться менее чем через час. Чтобы потом, высушив сбитую от очередного кошмара постель, натянув теплый свитер и замотавшись в шарф, навестить Рона. Едва стряхнув с себя плотную паутину кошмаров, она приходила к нему на рассвете. Когда прошлогодняя трава еще переливалась тонкой коркой ночного инея. Приносила ему новые цветы. Неизменно желто-оранжевые. А затем проверяла и обновляла защитные заклинания.       Гарри никогда к ней не присоединялся.       Это было ее время наедине с собой. Со своими мыслями.       А когда солнце поднималось в зенит, губы начинали синеть, а руки мелко трястись от холода, нехотя возвращалась в палатку. Там запиралась в ванной и, включив душ, забивалась в свой уголок. Смывая липкость ночи и усталость первой половины дня, Гермиона разрешала себе маленький самообман. Если слезы успевали смешаться с первыми струями воды, а всхлипы заглушались их шумом, то ничего и не было.       Она не плакала. Ей просто показалось.       Так она и сидела, пока комнату не заволакивало плотным облаком пара. После, не глядя в зеркало, сушила волосы и возвращалась в гостиную, где молча садилась за книги. Чтение оставалось, наверное, единственным занятием, которое по-прежнему поглощало ее с головой. Помогало забыться. Отодвигало на задний план воспоминания.       И свои, и чужие.       Прячась за учебниками, сборниками и романами, Гермиона словно оказывалась в своем крошечном мирке. Там не было войны. Друзья ее были живы, а родители помнили, что у них есть дочь. В этом мире Альбус Дамблдор был добрым и понимающим волшебником, что угощал детей сладостями, а единственной ее проблемой был выбор подходящего платья для свидания с Роном.       В этом мире она не ошибалась в людях.       В этом мире она слушала советы, что давали ей старшие.       В этом мире она не отталкивала тех, кто спас ей жизнь.       За книгами Гермиона чувствовала себя спокойно. Они были ее тихой гаванью.       Первым был прочитан и перечитан сборник Барда Бидля, однако ничего нового она в нем не обнаружила. То, что Дамблдор таким образом надеялся поведать им о Дарах Смерти, было очевидно. Но где искать те самые камень, палочку да мантию, яснее не стало.       Как не стало и понятнее, чем именно Дары могли помочь им в борьбе с Волдемортом.       Не найдя ответов на свои вопросы, даже будто бы запутавшись еще сильнее, Гермиона решила хотя бы попытаться навести порядок в своей голове. А заодно и перебрать содержимое расшитой бисером сумочки.       За работой рук ум ее всегда трудился не хуже.       Так она наткнулась в итоге на книги, что позаимствовала из библиотеки Блэков. Они, как и многое другое имущество дома на площади Гриммо, темную магию стороной не обходили. Наоборот, описывали ее в мельчайших подробностях, с интересом, уважением, а зачастую и вовсе с нескрываемым обожанием.       Минувшей осенью она отобрала их с разрешения Гарри. Решив, что врага, как и его оружие, стоит знать в лицо. Догадываясь, что столкнись они с чем-то воистину темным, сильным, злым, школьные учебники вряд ли им помогут.       И сейчас, поглаживая большим пальцем корешок одного из старинных фолиантов, Гермиона внезапно поняла, что встреча эта состоялась. Пусть пока и не наяву, а лишь в душе ее лучшего друга.       Перебирая желтоватые от времени страницы, она думала о том, насколько мало известно ей о влиянии крестражей на людские души. О том, на что они способны, прячась в чужом теле. И о том, что Снейп теперь уже вряд ли что-либо ей расскажет.       Тем вечером, надеясь занять наконец себя делом, полезным делом, она взялась за первый попавшийся под руку том.       Кошмары. Рон. Душ. Книги.       Чертов день сурка.       На четвертое утро после неудачного урока окклюменции, Гермиона, сидя на полу ванной комнаты, отрешенно вертела в пальцах золотую монету.       Все отправленные ею сообщения остались без ответа, что, впрочем, было неудивительно. Но тишина эта ее тревожила.       Она как раз думала, стоит ли написать Снейпу снова, возможно, опять извиниться или даже попросить о встрече, когда по дверному косяку неожиданно громко постучали. Вздрогнув, она выронила галлеон, и тот, жалобно звякнув о плитку, проворно укатился под раковину.       — Гермиона, ты здесь?       Ойкнув, она подскочила на ноги, выудила монетку из-под сливной трубы и, спрятав ее в карман джинсов, медленно открыла дверь.       — Привет, Гарри. — Гермиона выдавила из себя подобие улыбки. — Заходи, я почти все. Только руки помою.       — Да я не затем, — отмахнулся он. Помедлил. А потом, переступив с ноги на ногу, вдруг выпалил: — Хочешь чаю?       Чуть приоткрыв от удивления рот, Гермиона уставилась на него так, будто впервые увидела, чем заставила виновато потупиться. Они помолчали с минуту. Она озадаченно, он испуганно. Однако, когда Гарри, бормотнув себе под нос что-то неразборчивое, собрался было отвернуться и по-тихому сбежать, она, стряхнув наконец с себя оцепенение, мягко, боясь спугнуть, ответила:       — С удовольствием.       — Отлично!       Кивнув, он скрылся на кухне, оставив ее растерянно подпирать плечом косяк. С тех пор как она по совету начала поить лучшего друга зельем, прошло несколько дней, но ничего не менялось. Ни в лучшую, ни в худшую сторону. И, положа руку на сердце, Гермиона уже было призналась сама себе, что надежды не лелеет.       Не потому, что не верила Снейпу. А потому что верила, что у Гарри есть веские причины на нее злиться.       Потому что и его злость она заслужила.       Тихое позвякивание посуды пробило тонкую скорлупу захватившего ее ступора, и, зачем-то привстав на цыпочки, Гермиона бесшумно выскользнула из ванной.       Гарри нашелся за обеденным столом. Чинно сцепив ладони в замок, он задумчиво рассматривал две пустые чашки, но услышав шаги, вскинул голову и несмело, зато искренне улыбнулся.       — Я все приготовил, а потом понял, что без палочки мне воду не вскипятить. Поможешь?       — Конечно. — Парой коротких взмахов руки она разобралась с чайником.       — Спасибо.       Он приглашающе отодвинул соседний стул, и Гермиона опустилась рядом. Благо, то неловкое молчание, что повисло между ними сию же секунду, скоро оборвал нарастающий свист с плиты.       Оба мгновенно подскочили, но Гарри чуточку быстрее.       Руки его дрожали так, что, заливая заварку кипятком, он не ошпарился лишь чудом.       — Я должен извиниться. — Неспешно, опасаясь, видимо, опрокинуть, он подал ей кружку. И вдруг затараторил быстро, сбивчиво, глотая слова: — Мерлин, прости меня, пожалуйста! Ты была права во всем. Во всем! Если бы не ты, нас схватили бы. И насчет тела Лавгуда ты тоже была права. Мне очень жаль его и Луну, но так рисковать было ужасно глупо. Я… я не понимаю, что на меня нашло… Я разозлился… Ни с того ни с сего. Столько гадостей тебе наговорил… Вел себя как последний идиот. Мне так жаль… Правда жаль… Пожалуйста, прости меня…       Воздух в его легких закончился одновременно со словами, и Гарри, замолкнув, весь будто бы съежился. Даже дыхание задержал.       А она, вместо того чтобы ответить хоть что-то вразумительное, тихо всхлипнула.       Получилось.       Снейп оказался прав.       Опять.       — Гермиона? — Гарри осторожно потянул ее за локоть. — Эй, ну ты чего…       Развернувшись на стуле, она обхватила его за шею. Стиснула так крепко, что оборвала на полуслове. И он жалобно, но явно облегченно прохрипел ей в ухо:       — Мерлин...

***

      Тем утром Гермиона, уткнувшись носом Гарри в плечо, промочила его футболку насквозь. Впрочем, он не жаловался. Он вообще больше не жаловался. Наоборот, старался как мог. Ходил за ней хвостиком не отлипая. Так, что уже на закате ей пришлось сказать ему в лоб, что все в порядке, но иногда ей по-прежнему хочется побыть одной.       Спорить он не стал.       Возвращение к привычной жизни вдвоем ощущалось абсолютно нормально и одновременно странно до невозможности. Вечерами, после ужина, они могли заболтаться ни о чем или заиграться в шахматы до самой ночи. Но иногда, не подумав ляпнув что-то, что, возможно, могло другого обидеть или расстроить, внезапно замолкали и несколько часов сидели в полной тишине.       Но больше не ссорились.       За завтраком Гермиона продолжала незаметно поить Гарри успокаивающим, а ночами проверяла его душу. Крестражи, разумеется, никуда не исчезли, но их черные щупальца действительно бледнели день за днем.       Он продолжал бороться. И весьма успешно.       Каждый вечер она отправляла весточки Снейпу. Короткие, но емкие. Ей по-прежнему ужасно хотелось засыпать его извинениями и сожалениями, даже попросить о встрече, но Гермиона терпела. Понимая, что нужны они ей, а не ему. И ограничивалась тем, что сообщала, как чувствует себя Гарри.       Впрочем, все ее послания так или иначе оставались без ответа. Неясно было, читает ли Снейп их вообще и сохранил ли он монету. Однако держать его в курсе казалось правильным. Хотя бы попытаться.       Кроме того, она просто не могла молчать.       С уходом из палатки ссор, кошмары, к сожалению, не ушли. Слегка сгладились, возможно, но не более того.       Гермиона часто просыпалась от обычных шорохов, гулкого завывания ветра, скрипа ветвей. А затем, кутаясь в шарф, подолгу стояла на краю обрыва, глядя то на звездное небо, то на едва различимую вдали тень гор. Вспоминала, размышляла, думала.       Все чаще и чаще о Снейпе.       И о том, как по-разному обходится с людьми жизнь.       До Хогвартса у нее, в отличие от него, друзей не было вовсе. Да и в школе ее сторонились. Несмотря на столько лет, проведенных в общей спальне, сблизиться с девочками ей так и не удалось. Она слышала, как те перешептывались за ее спиной. Обсуждали волосы, что похожи были на воронье гнездо, одежду или отсутствие макияжа. В такие дни Гермиона словно возвращалась на много лет назад. В детство. В школу магловскую, где над ней, зубастой заучкой, только и смеялись. На переменах запирали в туалете. Клеили жвачку на стул.       Но в то же время ей неописуемо повезло. Она встретила Рона и Гарри. Своих лучших друзей. Единственных.       И еще у нее были чудесные родители, что любили ее той абсолютной, всепоглощающей любовью, на которую способны, наверное, лишь мать да отец.       А все ведь могло обернуться совершенно иначе. В ее купе шесть лет назад мог заглянуть не Невилл в поисках своей жабы, а, например, Малфой. Да и мальчики могли не отправиться тогда, в Хэллоуин, по следам тролля.       Стала бы она тогда другим человеком? Другой Гермионой?       И каким мог бы стать Снейп, будь у него то же, что было у нее?       Любящая семья, а не отец-тиран.       Настоящие друзья вместо Пожирателей Смерти.       Что было бы, пройди Джеймс с Сириусом мимо в Хогвартс-экспрессе? Как обернулась бы их судьба, оставь они тощего, неказисто одетого мальчика в покое?       Мальчика, которому затем не пришлось бы искать поддержки у единственного, кто притворился, что действительно готов помочь.       Мысли эти затягивали ее в свой омут с головой. Не оставляли в покое ни на минуту. И спрятаться от них, убежать, скрыться, удавалось лишь за обложками книг из библиотеки Блэков, да во время тренировок окклюменции. Хоть учителя своего Гермиона и потеряла, но совету его решила все-таки последовать. Пусть и запоздало. Несмотря на то, что Гарри, похоже, опасности больше не представлял, умение защитить свой разум по-прежнему ощущалось важным.       Особенно теперь, зная тайны, ей не принадлежащие.       Все это ее меняло, и перемены, к сожалению, незамеченными не остались.       Гарри наблюдал за ней, она догадывалась. Не следил, но беспокоился. Видел, что она плохо спит. В спальню он уходил всегда один, да и просыпался неизменно один тоже. Раз за разом он находил ее под дубом, или у обрыва, где Гермиона по-прежнему проводила каждое утро. И в один из вечеров, не выдержав, заговорил наконец о том, что она боялась услышать уже давно:       — Думаю, нам пора отсюда уходить.       День выдался дождливым, по-зимнему промозглым, и они устроились на диване. Кутаясь в один на двоих плед, грели ладони о кружки с горячим чаем.       Отвечать Гермиона не торопилась и с минуту разглядывала танец чаинок в коричневой лужице на дне своей чашки. Она понимала, что рано или поздно им придется искать для лагеря новое убежище, однако предложение это, как часто бывает с тем, чего мы ожидаем, но и одновременно опасаемся, все же застало ее врасплох.       — Зачем? — сделав маленький глоток, тихо спросила она. — Прошло чуть больше двух недель, тут безопасно. Тем более мы пока не знаем, что делать дальше. Да и тебе нужен отдых после всего, что случилось. Не лучше ли обождать, пока ты окрепнешь, а у нас не будет какого-нибудь плана?       — Три недели, — мягко поправил ее Гарри. — И я давно в порядке, а вот ты нет. Считаешь, я не замечаю, что ты почти не спишь? Торчишь у его могилы часами. Иногда я говорю с тобой, но ты меня будто не слышишь. Я все понимаю, тебе нелегко, мне тоже, но… — Он осекся, а затем, решившись, выпалил: — Но мы не справимся, если ты будешь проводить каждую ночь под чертовым дубом.       — Гарри, это не то…       Гермиона открыла было рот, собираясь возразить. Собираясь сказать, что дело вовсе не в Роне. Но вдруг осеклась. Догадываясь, что объясниться, не открывая главного, попросту не сможет.       — Я уже придумал пару мест, где мы можем остановиться, — пользуясь ее заминкой, неуверенно продолжил он. — Хочешь, покажу тебе их на карте завтра? А отправиться можем послезавтра. Чтобы… ну, чтобы у нас было время попрощаться.       Не встречаясь с ним взглядом, она молча кивнула. Не понимая, почему ей стало внезапно так ужасно холодно.       Гарри решил, что все из-за Рона, но на самом деле, его могила так и не стала для нее чем-то значимым. Гермиона прекрасно понимала, что его здесь больше нет. Ни в лесу Дин, ни в Пеннинских горах, ни где-либо еще. Намного важнее места для нее стали вещи и воспоминания. То, что связывало ее с их прошлой жизнью.       Жизнью до войны.       Она забрала из потрепанного рюкзака теплый шарф крупной вязки и часто куталась в него холодными вечерами. Особенно когда не могла уснуть.       Он пах Роном. Свежей выпечкой, имбирным пивом. И как ни странно, апельсинами. Вероятно, шерсть лишь пропиталась запахами Норы, но это было неважно. Важно было, что он помогал ей помнить хорошее. Гермионе не хотелось каждый день видеть его могилу. Она хотела сохранить его в своей памяти живым.       И потому Рон не был причиной, почему она так боялась покидать предгорье.       Причиной тому был Снейп.       От него не было вестей с того самого вечера, и она понятия не имела, сохранил ли он галлеон. Получает ли ее послания. Читает ли их. Собирается ли когда-нибудь ответить.       Эта лесная опушка на обрыве оставалась единственной ниточкой, что по-прежнему крепко связывала ее с ним.       И уйди они сейчас, она, скорее всего, оборвется безвозвратно.       А оборвать ее, означало лишиться последней, единственно существенной помощи в поисках крестражей.       Лишиться шанса извиниться за свои слова.       Остаток вечера прошел в полной тишине. Впрочем, ощутимо довольного Гарри это, кажется, впервые не смущало. Он, наверное, просто не рассчитывал на такое быстрое ее согласие и, насвистывая что-то себе под нос, усердно выстраивал на диванном столике карточный домик.       Гермиона же нетерпеливо караулила, пока он уснет.       Размышляя, стоит ли попытаться спросить помощи у того, кого просить хоть о чем-то не имела ни малейшего права.       А когда лучший друг, широко зевнув, отправился в спальню, решилась.       Наложив на полог заглушку, она выудила из кармана галлеон и, приложив к округлому ребру палочку, шепнула:       — Гарри хочет сменить место лагеря. Послезавтра. Пожалуйста, ответьте.       Теперь оставалось только ждать.       Крепко сжав монету в ладони, Гермиона оглядела палатку. Стараясь дышать медленно, спокойно и не поддаваться панике, что норовила утянуть ее в свои сети. Думая, что делать, если ответом и на это ее сообщение послужит молчание.       Будешь решать проблемы по мере их поступления, Грейнджер.       Внутренний голос был прав. Она это знала.       А почувствовав вдруг жар металла на коже, ахнула от неожиданности.       Она надеялась получить от Снейпа весточку. Любую. Очень надеялась. Но даже и не мечтала, что он откликнется так скоро.       Мелкие золотые буковки сложились в три слова.       «Озерный край безопасен».

***

      После ухода из Пеннинских гор они перемещали лагерь пять раз. Стараясь не останавливаться нигде дольше, чем на семь дней, стирали свои следы, снимали чары и, укрывшись мантией, бежали. Под закат следующей недели Снейп снова сообщал Гермионе, где безопасно, а она, подгадав удачный момент, как бы невзначай предлагала новое место Гарри.       Прочие ее послания по-прежнему оставались без ответа, и одностороннее общение через монету постепенно вошло у нее в привычку.       Перестав наконец бояться ляпнуть лишнее или обидеть друг друга, они с Гарри целиком и полностью погрузились в поиски крестражей. Заново обговорив все, что им было известно и ранее, как и то, что удалось выяснить недавно, они так и не нашли применение Дарам Смерти.       Точнее, тому факту, что, по мнению Дамблдора, они в принципе существовали.       Как и не придумали, где искать два оставшихся осколка. Гарри, который зачастую понимал своего заклятого врага намного лучше, чем ему хотелось бы, все еще был убежден, что один из них прячется где-то в школе. В единственном месте, что стало Волдеморту домом.       Но Хогвартс был огромен, и отправляться туда вслепую не имело никакого смысла.       Седьмой же крестраж и вовсе оставался для них полнейшей загадкой.       Дни текли один за другим. По-прежнему до пресного одинаковые, но больше не пустые.       А в один из вечеров, после ужина, когда друзья, обложившись горой книг, устроились за обеденным столом, Гермиона вдруг почувствовала, что монета в заднем кармане ее джинсов нагрелась. Подскочив, как ужаленная, и не обращая внимания на озадаченно проследившего за ней взглядом Гарри, она бросила ему через плечо что-то невнятное и молнией метнулась в ванную.       Где, дрожащими то ли от нетерпения, то ли от удивления пальцами, выудила галлеон.       Снейп был, как всегда, краток.       «Сегодня в полночь».

***

      Остаток вечера тянулся не хуже карамели из Сладкого Королевства. Секунды перетекали в минуты так медленно, что в какой-то момент захотелось постучать ногтем по скрывавшему циферблат стеклу. Растормошить, поторопить и подогнать норовившие уснуть стрелки. Но Гарри ее странное нетерпение заметил бы, и потому, прячась за книгу об истории Хогвартса, в которой лишь полчаса назад искала подсказки о реликвиях Когтевран или Гриффиндор, Гермиона уткнулась подбородком в деревянную столешницу. Смотря мимо строк, но не забывая шумно перелистывать страницы, она думала.       Думала, почему Снейп решил-таки нарушить свое молчание. Зачем решил вернуться.       И что теперь делать ей.       Вновь усыплять Гарри, как раньше, в Пеннинских горах, не хотелось ужасно. Тем более сейчас, когда между ними, кажется, все наладилось окончательно. Но и другого выхода она не видела. Он пусть и поубавил свой дружеский пыл и давно уже не следил за ней, как раньше, но еще мог проснуться посреди ночи. Или услышать из гостиной приглушенные голоса.       Потому заваривать свежий чай она вызвалась добровольно, а когда Гарри, нещадно зевая, начал клевать носом, отправила его в спальню и запечатала ту для надежности заглушкой. Сил сидеть спокойно и послушно ждать не осталось, и она, надеясь проветрить голову, а заодно проветриться самой, выглянула за полог.       Втянула в легкие морозный зимний воздух, сделала несколько кругов вокруг палатки и, выдохнув, нервно хохотнула.       Да ты становишься настоящей истеричкой, Грейнджер.       Холод не помог ни капли, и судорожно сжимая да разжимая кулаки, Гермиона принялась бродить вдоль границы защитных чар. Пока, в очередной раз проходя мимо палатки, не заметила слабое свечение, что приближалось к лагерю из плотной черноты обступивших поляну деревьев. Инстинктивно выхватив из кармана джинсов палочку, она проследила за тем, как размытая светящаяся точка становится все больше и больше.       Как она постепенно обретает форму серебряной лани.       Той самой, что показалась ей в последнем воспоминании Снейпа.       Ее растерянный вздох обратился сизым облачком.       В ночь неудачного урока окклюменции, едва не потерявшись в лесу и в себе, Гермиона не разглядела очевидного. Не поняла. А сейчас, встретившись лицом к лицу с той, что привела Гарри к пруду в лесу Дин, лишь вновь удивилась тому, какой слепой была.       Очередной пазл сложился с сухим щелчком.       Меч Гриффиндора вернул им вовсе не Рон.       Опустив древко, она осторожно, словно боясь спугнуть, шагнула ближе, протянула руку, но Патронус тут же бесследно растаял в воздухе. Открывая темную фигуру, что пряталась за его светом.       Гермиона по-прежнему оставалась под куполом своих защитных чар, и Снейп ее видеть не мог. И потому, расправив плечи, она ступила ему навстречу сама.       Сердце стучало так сильно, что, казалось, еще удар, и ребра не выдержат. Треснут. Сломаются. А барабанные перепонки лопнут, залив шею горячей кровью.       На лице Снейпа не дрогнула ни единая мышца.       Он будто был в маске.       Наверняка был.       Не говоря ни слова, он коротко кивнул в ту сторону, откуда она появилась, и шагнул за линию заклинаний. Гермиона, чувствуя, как вдоль позвоночника сбежала холодная капелька пота, молча направилась следом. И также молча остановилась рядом.       Так и не зная, как себя вести.       Одна ее часть подпрыгивала в нетерпении. Переминалась с ноги на ногу, желая наконец рассыпаться в бесчисленных извинениях и оправданиях. Другая же призывала держать язык за зубами. Не без оснований утверждая, что сказано было достаточно.       А внутренний голос предательски молчал.       Выпрямив спину, Снейп с полминуты пристально наблюдал за ней, словно наяву слыша все эти пустые метания. А затем нехотя процедил:       — Я должен извиниться за свою несдержанность. Было крайне неосмотрительно с моей стороны доверять вам подобную информацию, — и, помедлив, добавил: — Равно как и глупо было надеяться на то, что золотое трио отличается умом и сообразительностью.       Последнее его, привычно язвительное, ядовитое, как ни странно, выбило Гермиону из растерянного ступора. И ее неожиданно отпустило.       Теперь ей не было гадко. Или противно. Или стыдно.       Она чувствовала себя нагрубившей маме маленькой девочкой, которую заслуженно поставили в угол. Но стоять в углу было легче, чем видеть грустных, расстроенных родителей.       А терпеть ехидство оказалось значительно проще, чем звенящую тишину.       Сжав ладони в кулаки, она сглотнула.       — Извиняться должна я, профессор. Сэр, я… я… Оправдать то, что я вам наговорила, нельзя. Мне и моим друзьям… — Голос вдруг сел, и Гермиона, не выдержав, все же потупила взгляд. — Другу… Нам нужно за многое перед вами извиниться. Мы были неправы. Я знаю, что вам мои объяснения не нужны, но мне действительно очень-очень жаль.       Просить прощения вот так, вслепую, не поднимая головы, было проще.       Но одновременно трусливо.       А становиться еще и трусихой она не собиралась.       И, выдохнув, уверенно вскинула подбородок, готовая к худшему. К потоку того грубого, жестокого, желчного, что, несомненно, выльется на нее сию секунду.       Того, что она заслужила.       Однако Снейпа ее слова ни капли не впечатлили. Не тронули. Не разозлили.       Они были ему абсолютно безразличны. Как и всегда.       Либо он хотел, чтобы ей так казалось. Ведь в отличие от нее, Гермионы, он держать себя в руках умел. И как ни в чем не бывало поправив манжету сюртука, отрезал:       — Я пришел не за извинениями. Полагаю, я напал на след одного из крестражей.