Глава 11. Часть 1. И о принятии
14 октября 2023 г., 08:54
— Но там мы не убивали! — закричал Толик. — У нас не было мечей! — Были. И настоящие… Мечи с клинками из слов и поступков. Они ведь тоже убивают, эти клинки. Сергей Лукьяненко, «Рыцари Сорока Островов»
Зеленоватые стрелки на циферблате подобрались к четырем. Самое темное время суток. Время безумия, время смерти, время нечисти. Час волка. Пустынное побережье по обе руки от крошечной бухты окутано той предрассветной мглой, которую застают лишь единицы. Те, кто встал рано или и вовсе не спал до утра. Так спокойно. Так уютно. И ни капли не страшно. Своих волков Гермиона сегодня разогнала. Глубоко вдохнув по-весеннему прохладный, но уже не морозный ночной воздух, она ступила за грань защитных чар, что прятали их с Гарри лагерь от чужих глаз и остановилась у краешка берега. Настолько близко к кромке воды, что даже медленные, ленивые и откровенно сонные волны успевали мельком лизнуть носки ее ботинок. Впрочем, ей было все равно. Пусть хоть насквозь промочат. Мысленно еще паря на потухшем несколько десятилетий назад маяке, она, отрешенно улыбаясь, следила за тем, как белая морская пена, едва слышно шипя, вновь и вновь исчезает среди мелкой гальки. Оставляет влажный блеск на округлых серых боках. Другая на ее месте давно валилась бы с ног. Широко зевая и запинаясь на ровном месте, добралась бы до кровати, не раздеваясь рухнула в постель, где мгновенно провалилась бы в зыбкие объятия глубокого сна. Гермиона же усталости не испытывала. Скорее наоборот. Несмотря на оставшийся позади длинный, полный тревог и волнений день и не менее беспокойную ночь, сейчас она готова была взлететь. Прямо к звездам. Без крыльев и без метлы. Ею овладела всеобъемлющая, почти наркотическая эйфория. Ничего из пережитого ранее не могло сравниться с этим ощущением. С этим пьянящим не хуже терпкого вина привкусом на губах. Ничего. Оторвавшись от влажного блеска камушков под ногами, Гермиона перевела взгляд к неразличимому в ночной мгле островку. У нее получилось. У нее действительно получилось. С проклятьем Лестрейнджа было покончено. То, что пугало ее до дрожи в коленях, до тошноты, то, что каждую ночь, сдавливая грудь и не давая дышать, являлось в кошмарах, в один миг растеряло всю свою над ней власть. Развеялось сизым утренним туманом. Растворилось морской пеной на скалах. Несомненно, в темных уголках ее донельзя спутанного разума по-прежнему поджидали сотни и тысячи других страхов. Тоже опасных, тоже могущественных. Но она сумела побороть один из них. Справится и с остальными. Какой-то час тому назад, ощупывая плотную рубцовую ткань вылеченного ею ожога, Гермиона осознала, что месяцы войны стерли из дневника ее жизни слишком многое. Не только вынуждено, как родителей, но и безотчетно, как Гарри. А сама она не просто забыла, когда в последний раз чувствовала себя по-настоящему счастливой. Она не помнила, каково это — быть живой. Не плывущей по горному течению хлипкой лодкой, что неустанно цеплялась за острые подводные камни да пробивала дно. Не парализованной паникой, неспособной пошевелить и клеточкой собственного тела. А действительно живой. От макушки до кончиков пальцев, до надежно упрятанных тайников ее души. Но она вспомнила. Сцепив ладони за затылком в замок, Гермиона выгнула спину и потянулась. Поясница ныла все сильнее, руки весили тонну. Подумалось, что завтра, наверное, станет гораздо хуже. Точно как после уроков полетов на первом курсе. Тогда она дня два не могла разогнуться, и мальчики, обхохатываясь, под локоток отвели ее в Больничное крыло. Но это были пустяки. Ничего не значащие мелочи. У нее получилось. А нарастающая боль в мышцах лишь напоминала о том, что ночь эта действительно реальна. Тут, то ли от усталости и недосыпа, то ли от всего, что нахлынуло разом, вдруг закружилась голова. Подсвеченный лунным сиянием горизонт опасно накренился, и, стараясь удержаться на ногах, Гермиона оперлась руками о дрогнувшие колени. Не помогло. И не обращая внимания на колючий холод мартовского утра, она, неуклюже осев на гальку, откинулась спиной на смесь камушков и ракушек. Лицом к усыпанному мелким серебряным крошевом небу. Перед глазами плыло, и от этого казалось, что там, наверху, на куполе бескрайнего темно-синего навеса, в вихре закрутился звездопад. Прикрыв веки, Гермиона глубоко вдохнула, ощутив приятный солоноватый привкус моря. А когда, спустя минуту или две, мир наконец прекратил вертеться подобно ярмарочной карусели, отчетливо поняла, что сегодняшний день, а точнее, чувства, с ним связанные, навечно останутся в ее памяти чем-то особенным. Именно особенным, а не счастливым. Она искренне надеялась, что эта ночь не обернется ее лучшим воспоминанием. Но однозначно будет одним из самых ценных. Как выяснилось, она все еще была в состоянии направить свою дырявую лодку в нужном направлении. А со временем и залатать пробоины. Горизонт выровнялся, звезды снова горели ярко, складываясь в созвездия. Веки закономерно тяжелели. Решив, что спина вряд ли будет благодарна за проведенные на камнях часы, а Гарри, поутру найдя ее спящей здесь, задаст уйму заслуженных вопросов, ответов на которые у нее не было, Гермиона, покачнувшись, поднялась на ноги и небрежно отряхнула джинсы со свитером от песка. Даже не вспомнив об Умиротворяющем бальзаме в сумочке, который ей велено было принимать по вечерам, она на ватных ногах добрела до спальни, где, обхватив руками подушку, мгновенно провалилась в сон.***
Простыня скомкалась, оголяя старый матрас. Одеяло сползло на пол, хвостиком чиркнув по старым доскам. Вокруг непроглядный, липкий, отдающий тошнотворным запахом железа мрак. И хриплое, частое дыхание. То опьяняющее, непередаваемо волшебное облегчение, что Гермиона принесла с маяка, бесследно ушло. Трусливо сбежало, не попрощавшись. Притаившиеся же в тенях маленькой спальни страхи, наоборот, вернулись. Показали себя в полной красе. Словно надеялись не только восполнить упущенное за две прошедшие под защитой зелий ночи, но и набрать впрок. Вернулось то, что до смерти пугало месяцами. И больше. Много, много больше. Началось все с Гарри. Засыпая, уткнувшись носом в наволочку, Гермиона одним ухом уловила какую-то возню на соседней кровати. Решив, что ее друг просто устраивается поудобнее, она улеглась лицом к стене и повыше натянула одеяло. И по-прежнему чувствуя следы приятного покалывания в подушечках пальцев от той эйфории, что волной накрыла ее в бухте, даже не дрогнула, когда чужая ладонь опустилась на плечо. Только нехотя перекатилась на спину и, вяло потирая полуприкрытые веки, пробормотала: — Что такое, Гарри? Я… — Она разлепила наконец глаза, и следующие слова комом застряли в горле. В темноте горели две красные, как угли гаснущего огня камина, точки. — Ну здравствуй, грязнокровка, — тягуче пропел холодный голос, и в тот же миг длинные, костлявые пальцы сомкнулись на ее шее, отрезая доступ кислороду. Темно. Рывком сев в кровати, Гермиона натужно раскашлялась и, хватаясь за саднящее наяву горло, перепуганно огляделась по сторонам. Поражаясь, как умудрилась не закричать, не перебудить своими воплями полпобережья. В слабом серебристом свете, что едва пробивался сквозь тонкую занавеску, видно было мало, но под мятым покрывалом на соседней постели явно кто-то лежал, и она, жадно хватая ртом воздух, откинулась обратно на спину. Кошмар, Грейнджер. Обычный кошмар. Дыши. И она дышала. Сначала рвано и поверхностно, а затем все медленнее. Глубже, размереннее. Мысль сбегать в гостиную за зельем даже не пришла в голову. Зря. Ой, зря. Перевернувшись на бок, на этот раз лицом к Гарри, она скользнула ладонью в наволочку и нащупала там аккуратно сложенную мантию, которая последние месяцы стала ей своеобразным ловцом снов. Защищала, охраняла от дурного. Перебирая пальцами теплую, немного шершавую шерсть, Гермиона ухватилась за прохладную застежку-змейку. Она привыкла гладить ее, засыпая. Сердце пропустило удар. Символ Слизерина, что удерживал полы плаща Снейпа, был продолговатым, слегка извилистым. Отполированный временем, идеально гладкий, практически зеркальный. За долгие недели вместе Гермиона успела выучить его очертания наизусть. То же, что оказалось под ее подрагивающей рукой сейчас, имело округлую форму. Нет, скорее овальную. И ощущалось каким-то неровным, бугристым. Понимая, что в собственной постели ее поджидало нечто неправильное, чужое, она вытянула ткань из-под подушки и медленно расправила ее у себя перед лицом. Желудок сжался, а на языке сделалось горько. Ткань черной не была. Она была кроваво-красной. Ярким алым пятном горела на фоне неожиданно серой, практически бесцветной, комнаты. Как в том черно-белом магловском фильме о войне, которому добавили один-единственный цвет. Красное пальто. Красная мантия. Цвет смерти. Невольно задержав дыхание, боясь, наверное, почуять тот самый запах, что неизменно следовал за алым, Гермиона принялась судорожно ощупывать ткань, пока не нашла наконец застежку. Но подняв ее чуть выше, так, чтобы та попала в озерцо холодного лунного света, увидела, что в ладонях держит вовсе не змейку. Сверкнув ярким серебряным бликом, на нее смотрел впалыми глазницами череп. С губ сорвался хриплый, еле различимый в тишине вскрик. Плащ отлетел в дальний угол скомканным ворохом. Гермиона крепко зажмурилась. Но тут же снова распахнула глаза. Сон во сне. Кошмар в кошмаре. Что с опущенными веками, что с поднятыми невозможно было разобрать, явь перед ней или очередной морок. И в сотый раз щипая себя за левое предплечье так, как учили в детстве прогонять страшное мама с папой, она чувствовала лишь жаром разливающуюся под кожей боль. Но не просыпалась. А может, вообще не спала. Она не знала, сколько пролежала, тупо уставившись в потолок. Боясь не то что пошевелиться, а даже моргнуть. Пока, спустя будто бы целую вечность, рассеянная темнота спальни не сменилась плотным мраком сна. Во всяком случае, в течение нескольких блаженно долгих минут Гермиона в это верила. Верила, что забылась по-настоящему. Но, разумеется, ошиблась. Ведь главные гости часто появляются с опозданием. Потому как понимают, что их в любом случае дождутся. Последним той ночью ее навестил Рон. Точнее, не он, а те двое, кто стали причиной его гибели. Она и Гарри. Впрочем, к собственному облегчению, лица лучшего друга Гермиона не видела. Только худое, жилистое тело да удивительно длинные черные волосы промеж ее пальцев. Зато остальное чувствовала в мельчайших подробностях. В самых крошечных деталях, которые Гарри, вспоминавший о попытке уничтожения медальона откровенно неохотно, не упомянул. Теперь ясно, почему. Они оба, туманные, размытые, переплетенные так плотно, что не разобрать, где заканчивался мужчина и начиналась женщина. Поцелуй, такой голодный, такой жадный, что, казалось, еще немного, и они высосут друг из друга душу. Выпьют кровь, осушат вены и заставят остановиться сердца. Гермиона ни разу в жизни не испытывала ничего подобного. Прикосновение губ к губам раньше представлялось ей чем-то нежным, романтичным. Конечно, она заходила и дальше, но тогда ей руководило скорее смешанное с подростковой тягой близости любопытство, а не настоящая страсть. И желание жить. Желание узнать, каково это не с чужих слов, а наяву. Самой. Произошедшее же в этом кошмаре, не походило ни на что. Ни на что реальное. Никогда она не просыпалась, в полной мере ощущая пережитое во сне. Не смотрела, прерывисто дыша, в пустоту, по-прежнему скучая по тому, как жилистые, грубые руки, сжимая бедра, покачивают на грани удовольствия и боли. Как дрожат, грозясь подогнуться, колени, а низ живота ноет в тугом спазме, которому не суждено обернуться чем-то большим. Не хотела вернуться обратно, чтобы получить свое. Там, во сне, она была той Гермионой. Гермионой, что обнимала не Рона, а другого. Оставляла на чуть ссутуленной спине красные следы от ногтей. Она была той, что кусала чужие губы до маленьких, как зрелая клюква, бисеринок крови, и слизывала их проворным движением языка. Зрачки расширились настолько, что карамельного цвета радужки буквально растворились в их угольной черноте. Что это, черт возьми, было? Не рискуя пошевелиться, Гермиона вцепилась в одеяло, не понимая, проснулась ли на этот раз действительно или просто перешла на следующую ступень своих семи кругов ада. Не решалась оглядываться в сторону соседней кровати или запустить руку под подушку. Не сумела заставить себя дотронуться до сухих от учащенного дыхания губ. Чудилось, что стоит лишь наклонить голову, и она снова встретится с горящими алым глазами-углями, что насмешливо поджидали ее в темноте. Или, прикоснувшись к шерстяной ткани, поймет, что та не теплая и колючая, а липкая и влажная. Пропитанная сладковатым, терпким, металлическим запахом. А затем, едва тронув шею, обнаружит, что кожа горит от тех поцелуев, каких в жизни у нее никогда не было. В безотчетном, почти животном страхе, что кошмары все-таки обратятся реальностью, она провела в оцепенении несколько минут, а может, часов или лет. Не двигалась ни на дюйм до тех пор, пока первый луч солнца не пробился сквозь занавеску. Но именно он сотворил чудо. Как в сказке. Его теплое, желтоватое сияние вмиг разрушило накинутые на ее тело темные путы, и Гермиона, моргнув, со свистом вобрала в легкие воздух. — Боже... — Дергаясь от сиплого, сухого звука собственного голоса, она вскинула ладони к мокрому от пота лицу. Каменная шея наконец поддалась, и Гермиона резко повернулась вправо, к соседней кровати. Гарри мирно спал, по макушку укутавшись в одеяло и свесив с края постели ногу. Как обычно ничего не замечая. «Не идеализируйте Поттера. Подозреваю, он и не замечает ваши сложности со сном или то, как вы выглядите». Страх внезапно сменился обидой. Безотчетной и ужасно горькой. Захотелось вскочить на ноги, в два шага оказаться рядом и встряхнуть его. Сильно. Грубо. Расплакаться, закричать, спросить, когда он успел ослепнуть и оглохнуть. Уймись, Грейнджер. Он тут вообще ни при чем. Сама виновата. Нечего про зелья забывать. Обиду мгновенно смело стыдом. Она ведь любыми правдами и неправдами от Гарри пряталась. А когда спрятаться удалось, разозлилась. Удивительно последовательно. Тяжело вздохнув, Гермиона села и, спустив ноги на пол, коснулась голыми ступнями прохладного, приятно шершавого дерева. Наблюдая за тем, как пока блеклые рассветные лучики несмело продвигаются вперед и разгоняют тени, она рывком откинула в сторону подушку. Уголок мятой мантии вынырнул из наволочки. Двумя пальцами, осторожно, словно боясь, что та укусит, Гермиона вытянула ткань. Сухая. Шерстяная. Черная. Солнечный зайчик блеснул на отполированной чужими касаниями змейке. Все закончилось. На этот раз все действительно закончилось. В каком-то глухом ступоре она аккуратно сложила плащ, спрятала его обратно, заправила постель и на цыпочках выскользнула из спальни. А потом, наспех обувшись, и из палатки. Утренний ветер обжег лицо холодом, сдувая липкость ночи, и Гермиона, вздрогнув, поняла, что одежда ее насквозь промокла от пота. Свитер противно облепил лопатки, а по спине колко пробежал озноб. Ежась, она обхватила себя руками. Пусть волшебники болеют простудой гораздо реже маглов, но рисковать напрасно не стоило. И потому, бросив полный сожаления взгляд на подернутую утренним туманом водную гладь, в которой надеялась утопить сегодня своих демонов, отправилась в душ, где забилась в угол. Как часто делала, если внутри бушевала гроза. Вода смыла мурашки вдоль позвоночника, но не тронула жжение в левом предплечье, которое Гермиона вместе с онемением на губах списала на последний осколок кошмара. Похоже, сном было далеко не все. С долей присущего ей любопытства она вывернула руку и осмотрела пока еще бледный, розоватый синяк. Впрочем, судя по размеру, уже к следующему утру он расцветет темно-лиловым. Отрешенно проведя подушечками пальцев по болезненно чувствительной коже, Гермиона подумала, что, пожалуй, не станет его лечить. Оставит в напоминание о собственной глупости. Чтобы о зельях больше не забывать. Закрыв глаза, она откинулась затылком на прохладную плитку и подставила лицо горячим струям.***
Когда ванная комната, укутанная плотными облаками пара, стала напоминать турецкую баню, Гермиона выключила воду и насухо вытерлась махровым полотенцем. Достав из сумочки Укрепляющее, осушила флакон, стянула мокрые волосы в тугой пучок и оделась в чистые джинсы со свитером. Стирая дымку конденсата, провела ладонью по зеркалу, где встретилась со своим отражением. Да уж. С тем, что Снейп был прав во многом, она смирилась. Однако в том, что касалось внешности, он правду, наоборот, несколько приукрасил. «Выглядите сносно». По сравнению с мумией разве что. Благодаря душу на лице появился неровный румянец, но напоминал он скорее следы от оплеух, чем нечто здоровое. Да и отвлечь от остального способен не был. Поддавшись порыву, Гермиона провела по острой линии скулы пальцем и, очертив подбородок, опустилась к ключице, поразившись тому, какой тонкой была скрывавшая кость кожа. Она, конечно, заметила, что похудела. Джинсы уже давно спадали без ремня, а свитера и футболки болтались на ней, как на палке. Но сказанное вчера каким-то образом заставило посмотреть на себя со стороны. И увиденное ей не понравилось. Выглядела она вовсе не сносно. Выглядела она так, словно провела в подвале у Малфоев не три дня, а минимум полгода. Качнув головой, Гермиона вздохнула. — Пора начинать следить за собой. Иначе через месяц-два от тебя, Грейнджер, ничего не останется. — И, стараясь придать расплывчатым обещаниям чуть больше уверенности, одобрительно кивнула. Решив приступить к выполнению задуманного незамедлительно, она дождалась, пока проснется Гарри, и приготовила завтрак на двоих. Пересилив полное отсутствие аппетита, проглотила два сэндвича, но быстро об этом пожалела. Сухой хлеб комом встал в горле, и пришлось поспешно сбежать к берегу в надежде не выплюнуть его обратно. Тошнота отступила лишь спустя четверть часа на свежем воздухе. Но даже море чудес не творило. Предплечье жгло, поясница ныла, начинало давить в висках. И вяло, немного невпопад поболтав с Гарри, который ее разбитое состояние, разумеется, заметил, Гермиона решила все-таки прилечь. Выпив вчерашнюю порцию Умиротворяющего бальзама, она задернула шторы в спальне, сменила постель и, раздевшись до нижнего белья, забралась под теплое, пахнущее чистотой одеяло. А когда вечером открыла глаза, хоть энергичной и отдохнувшей себя по-прежнему не чувствовала, зато распрощаться с содержимым желудка уже не боялась. Радуемся мелочам, Грейнджер. — Ты как, получше? — Услышав шелест полога, Гарри отложил очередную книгу в сторону. — Еще не поняла. — Она неловко потянулась, морщась. Вчерашняя ночь ожидаемо засела в спине и руках. — Но вроде да. Утром было совсем паршиво. Извини, что тебя одного оставила. — Да ладно. Гермиона плюхнулась рядом на диван, и Гарри самым обычным магловским жестом приложил ей ко лбу ладонь. После ночного кошмара ощущать его касание было странновато, и Гермиона, вздрогнув, отстранилась. Он нахмурился. — Температуры вроде нет. Но за завтраком ты выглядела, мягко говоря, не очень. Может, простудилась? — Это вряд ли, — слабо улыбнулась она, отстраненно подметив, что его небольшая, мягкая и гладкая рука не имеет ничего общего с приснившейся ей ночью. Тяжелой, грубой, приятно шершавой. — Волшебники ведь очень редко болеют. Наверное, просто неудачный день. Чем ты занимался, пока я спала? — Читал. Искал всякое про диадему. Пока негусто, но я не сдаюсь. Скоро передача начнется, давай пока чай заварим? Гермиона кивнула и, потирая поясницу, побрела на кухню. Там, прижав ноги к груди, устроилась на стуле, пока Гарри, возясь с чайником и чашками, пересказывал найденное сегодня. Действительно маловато. Большая часть изданий повторяла одно и то же, используя лишь разные формулировки. По легенде диадема обладала сильнейшими магическими свойствами, но правда ли это, никто не знал. Как и неизвестно было, что с ней стало. В поздние годы жизни Кандида на людях не появлялась, а после ее смерти напасть на след артефакта никому не удалось. Дочь ее так и не вернулась. Да, увлекательно, да, интересно, но вряд ли поможет в поисках ответа на главный вопрос. Если крестраж — диадема, то где она сейчас? Подумав, что неплохо бы порасспрашивать обо всем этом Снейпа, Гермиона, грея ладони о чашку с чаем, следила за тем, как лучший друг настраивает радио. Передача подошла к концу, не принеся ни откровенно плохих, ни хороших новостей, и Гарри, перебивая доносящееся из динамиков равномерное потрескивание помех, вдруг отрешенно протянул: — Так странно. Вначале каждое имя в списке погибших било меня по живому. Неважно, знакомое или нет. А теперь только радуюсь, что не слышу ни о ком из близких. — И, продолжая смотреть вперед, но будто и в никуда, спросил то ли у Гермионы, то ли у самого себя: — Что со мной стало? Разве можно так равнодушно относиться к смерти? — Прекрати. — Она взяла его за руку и, переплетая их пальцы, крепко сжала мягкую, ни капли не жесткую, как во сне, ладонь. — Это не равнодушие, это защита. Иначе не выдержать. — А ты? У тебя получается отстраниться от этого? — Переведя взгляд на ее осунувшееся лицо, Гарри по-детски свел к переносице брови. — Я вижу, что тебе тоже нелегко. Внутри потеплело. Неважно, как много он замечал. Или как мало. Что-то ведь замечал. И он вновь говорил с ней. Как раньше. Искренне, не стесняясь и не прячась. Мерлин, как же она по нему соскучилась. — С переменным успехом, — слабо улыбнувшись, приукрасила реальность Гермиона. Для голой правды было не очень подходящее время. — Иногда получается, иногда нет. — Знаешь, больше всего меня напрягает, что мы торчим без дела в этой дурацкой палатке. Спим, едим, опять спим, пока там, снаружи, гибнут люди. Это моя вина. Найди я крестражи, война давно закончилась бы. Те, кого назвали сегодня, были бы живы. — Даже найди ты их, остались бы Темный Лорд с Нагайной, это во-первых. А во-вторых, никто, кроме Волдеморта, не виноват в том, что происходит. Ну и в-третьих, думаю, ты чересчур многого от себя ждешь, Гарри. Профессор Дамблдор, будучи свободным в перемещениях, смог отыскать и разрушить лишь один осколок. Имея время и надежный способ их уничтожить. Что уж говорить о нас… — тяжело выдохнула Гермиона, а затем, помедлив, добавила: — И вообще, до сих пор не понимаю, на что он надеялся, поручая подобное трем вчерашним детям. — Скорее всего, ты права. — Гарри снял очки и, устало протерев глаза, злобно выплюнул: — Чертов Снейп. Все из-за него... Спорить не было ни сил, ни желания. Переубедить его, не раскрывая при этом правды, она не могла. А правду необходимо было прятать. И потому Гермиона промолчала. Только сжала его ладонь чуточку крепче. — Как считаешь, кто уничтожил кубок? — спросил внезапно он, чем заставил ее вздрогнуть. Гарри нахмурился. — Что с тобой? Снова плохо? — Нет-нет. — Она неловко высвободилась и принялась убирать со стола давно опустевшие чашки. — Что ты сказал? Извини, прослушала. — Спросил, кто, по-твоему, уничтожил кубок. Я постоянно об этом думаю, ты нет? Развернувшись к нему спиной, Гермиона наполнила водой раковину. Мыть посуду она ненавидела с детства и бытовые чары, что помогали этой домашней обязанности избежать, выучила давно. Но сейчас нелюбимое занятие успокаивало руки делом, а заодно и выигрывало время. Впрочем, разговор как таковой неожиданностью не стал. На самом деле, она его ждала. Однако с ночи гибели кубка прошли дни. Гарри с головой нырнул в поиски следующего осколка, а о предыдущем будто бы позабыл. Сперва Гермиона не расслаблялась, готовилась и ждала, что рано или поздно он к чаше Пуффендуй возвратится. Но потом все же поверила, что их таинственный союзник ее лучшего друга действительно не интересовал. И теперь ему удалось застать ее врасплох. — Естественно, я об этом думаю, — ответила она, в третий раз протирая губкой идеально чистую чашку. — Наиболее логичным мне представляется, что профессор Дамблдор рассказал кому-то еще. Полагаться исключительно на нас троих было бы слишком наивно. — Вряд ли, — протянул Гарри, перебирая пальцами изрядно помятую салфетку. — Он так много времени провел со мной, воспоминания объяснял. Плюс наследство… Нет. Я почти уверен, что Дамблдор открылся мне одному. — Ладно. — Гермиона убрала посуду в шкаф и, старательно пряча глаза, вернулась за стол. — Тогда, может, кто-то из сторонников Темного Лорда играет за Орден? Ну или сам за себя, как Регулус. — И об этом я размышлял, но кое-что не сходится. — Что? Искренность Гарри ей по-прежнему нравилась. Да и то, что в мыслях у него кружится немало разного, отчасти нелегкого, она поняла уже давно. Воздушных замков не строила. Скорее переживала, что он своими тревогами с нею не делится. И все-таки это новое ответвление их разговора настораживало. — Во-первых, — принялся перечислять Гарри, — я считаю, что скрывать от Волдеморта свои тайны нереально. Это никогда и никому не удавалось. Регулус тоже погиб, так и не уничтожив медальон. — Но профессор Сней… — Снейп предатель, — грубо оборвал ее Гарри. — Он ничего не прятал, потому что в этом не было необходимости. Дамблдору не стоило ему доверять… — грустно вздохнул он и продолжил: — Во-вторых, каким образом этот человек уничтожил крестраж? Меч-то у нас. — Ну, это не аргумент, — возразила Гермиона. — Полагаю, нам известны не все способы. В конце концов, он или она могли прихватить зуб василиска из Тайной комнаты. — Вот! И я об этом подумал! — Он резко вскинул вверх указательный палец и, не обращая внимания на то, как она хихикнула в ответ на этот неожиданно забавный жест, выпалил: — Но тогда этот кто-то должен иметь доступ к школе, либо вообще постоянно в ней находиться… Улыбка медленно сползла с ее лица. — Куда ты клонишь? Нет, Мерлин, нет. Он ведь только что сам сказал, что Снейп предатель. Он не мог догада… — Что, если это Дамблдор? Гермиона ошарашенно застыла. Гарри же, напротив, усидеть на стуле не мог и, вскочив на ноги, принялся ходить туда-сюда. — Да это просто гениально! Все считают, что он мертв, так что никто за ним не следит, — тараторил он быстрее и быстрее, не замечая, что начинает запинаться и проглатывать слова. — Он принес нам меч, а затем продолжил искать другие крестражи. Он знал о кубке, поэтому его первым и уничтожил! Я ду… Первый ступор спал, и Гермиона поднялась следом. — Все считают, что Дамблдор мертв, потому что он мертв. Ты две минуты назад сам говорил, что его убил профессор Снейп. Гарри открыл было рот, явно намереваясь поспорить, но она поймала его за плечи и, глядя прямо в глаза, продолжила: — Послушай, мне тоже хочется видеть его живым. Правда. Но, к сожалению, это не так. Он погиб от смертельного проклятия и упал с Астрономической башни. Меч принес не он, его Патронусом был феникс, не лань. А еще дом на площади Гриммо. Если бы Дамблдор не умер, Фиделиус не перенесся бы на нас. Опять же, его портрет появился в директорском кабинете. Не профессор Дамблдор уничтожает крестражи, Гарри. Мне жаль. — Но… — в голосе начали проскальзывать истеричные нотки. Гермиона спустила руки к его ладоням и снова переплела их пальцы. — Я, как и ты, хотела бы, чтобы он был жив, — повторила она, чувствуя, что Гарри начинает потряхивать. — Но это не так. — Дамблдор великий волшебник. Он мог… — И великие погибают. Не надо, не мучай себя. Давай сосредоточимся на будущем, а не на прошлом. На диадеме и на том, как ее найти. А кто уничтожил кубок, мы обязательно выясним. Рано или поздно. — Как скажешь, — пробубнил он. Дернувшись, но не сумев высвободиться из ее крепкой хватки, Гарри отвернулся, отступил назад и прислонился спиной к кухонному шкафу. Вспомнилось, как на третьем курсе он был убежден, что не кто иной, как давным-давно поселившийся в мире мертвых Джеймс Поттер прислал им на помощь Патронуса. А летом пятого, что Сириус не погиб и пытается связаться с ним через зеркало. Теперь настал черед человека, который заменил Гарри многих. Семью. Тех, кто давно ушел и не мог быть рядом. Не отпуская его теплых ладоней, Гермиона впервые за минувшие с ночи гибели Рона месяцы подумала, как все-таки хорошо, что о Снейпе было известно лишь ей. И о том, что открыли ей его воспоминания, тоже. Правда об истинных намерениях Дамблдора разбила бы ее лучшему другу сердце. Сломила бы его, прогнувшегося под тяжестью взваленной ноши, окончательно. А это вряд ли пошло бы на пользу облепленной кляксами крестражей душе. — Не грусти, — обняв его, шепнула она. — Скоро все наладится. Все будет хорошо. Как раньше. Еще никогда ложь не стекала с ее губ так плавно.***
Пусть и короткий, но непростой разговор вымотал Гарри подчистую. Виновато пробормотав, что утро вечера мудренее, он крепко стиснул ее напоследок и отправился спать. До встречи со Снейпом оставалось почти три часа, и впервые за долгое время Гермиона понятия не имела, чем их занять. Неделями она металась из стороны в сторону, бегала от одного пожара к другому, не успевая толком наполнить водой свое дырявое ведро. Как вдруг неожиданно осталась стоять посреди дымного, но больше не пылающего поля. С проклятием Лестрейнджа было покончено. Правда, в силу своей природной подозрительности да приобретенного за месяцы войны скептицизма, она по-прежнему смутно опасалась подвоха. Однако ее рациональная часть упорно продолжала утверждать, что на этот раз буря действительно миновала. И Гермиона решила ее услышать. Гарри поправлялся. Как и сказал Снейп, с ним не все было в порядке, но проходили дни, ничего не менялось, и на данный момент этого затишья вполне хватало. Его душа была сильной, а крестражи, хоть так и не ослабили хватку, но уже больше недели держались в стороне. Не переходили в наступление. Единственным действительно тревожным звоночком стало сегодня. Именно сегодня Гермиона впервые заметила, что их палаточная жизнь тяжело дается не ей одной. Сосредоточившись на себе, на том, как нелегко было ей, она слишком долго не смотрела по сторонам. Да и недавние размышления о том, что, пока другие терпят годами, она раздражается и жмется по углам спустя каких-то пару месяцев, не давали покоя. Пора было прекращать эту игру в прятки и попробовать проводить с Гарри побольше времени. Возможно, у них получится найти что-то общее помимо радио и игры в шахматы. Возможно, если постараются оба, выйдет и нормально поговорить. В конце концов они были лучшими друзьями неполных семь лет. После океана плохого, верить в хорошее было сложно. Действительно сложно. Но теперь все было хорошо. Настолько, насколько вообще возможно. Даже кошмары и путаница в голове не казались такими страшными и непобедимыми, как раньше. Правда ведь, что самое трудное — сделать первый шаг. А идти дальше уже проще. Бросив взгляд на полог спальни, Гермиона призвала из сумочки одну из своих школьных книг по нумерологии. Растянувшись на диване и подложив под грудь подушку, она, болтая в воздухе ногами, провела остаток вечера за чтением того, что хотела, а не того, что было нужно.***
К маяку она аппарировала без четверти час. Остров встретил привычной темнотой, но за тяжелой железной дверью играл тенями на стенах камин. Снейп снова пришел раньше. Два — один в его пользу. От этой немного глуповатой, беззаботной мысли, губы тронула легкая улыбка. — Здравствуйте, профессор. — Гермиона положила расшитую бисером сумочку на стол, а затем подошла к нему, молча замершему у одного из окон. — Как вы себя чувствуете? Как ваша спина? — В порядке. Он не обернулся. Да и короткий, рубленый ответ прозвучал на удивление холодно. Похвастаться тем, что своего бывшего учителя понимает, Гермиона пока не могла, но с тех пор как он объявился с вестями о крестраже, в его интонации она прилежно вслушивалась. Вглядывалась в лицо, ловила гримасы, усмешки и морщинки. Не любопытства ради, а потому что боялась испортить все опять. Что-то было не так, она заметила это сразу. Правда, что именно разобрать пока не могла. — Вы уверены? — подалась вперед Гермиона. — Давайте я проверю ожог и заодно мазь нанесу. В книгах написано, что… — Обойдусь, мисс Грейнджер. Я не за этим пришел. Снейп продолжал смотреть в окно. Не шевельнулся и не кивнул, как делал часто, здороваясь. И этим столь разительно отличался от того, с кем Гермиона провела прошлую ночь, что она, невольно хмурясь, вытерла взмокшие ладони о джинсы. Причиной такой странной отстраненности могло послужить разное, но сегодня, она поклялась бы, дело было не в ней. Да, вчера она немало болтала, но и Снейп вроде против не был. Вполне охотно говорил сам. А сделав то, что должно, она и вовсе спешно ретировалась радоваться в одиночестве. Нет. Тут было что-то другое. И Гермиона уже собралась выяснить, в чем дело, как очевидная в своей военной реальности догадка молнией сверкнула в мыслях. Разумеется, они с Гарри регулярно слушали радио, но ведь плохим новостям нужно до Ли сперва добраться. А Снейп имел к ним прямой доступ. Кто? Кто? Кто? Однако вместо того, чтобы выпалить то, что бесновалось, кричало и вопило, Гермиона тихо-тихо, еле слышно спросила: — А зачем? Что-то случилось? Ее севший голос не вызвал ровным счетом ничего, но стоило ей ступить чуть ближе, почти вплотную, как Снейп наконец к ней развернулся. Впрочем, пояснять хоть что-то он явно не собирался. Наоборот, резко отшатнулся, как от больной драконьей оспой, и презрительно сузив глаза, выплюнул: — Действительно, зачем? Похоже, за чтением неподобающих книг вы несколько позабыли о вашем главном задании. Поттер? Крестражи? Вам это о чем-нибудь говорит, мисс Грейнджер? Или многозадачность не входит в скромный список ваших талантов? — Я… Я… — Кажется, она начала заикаться. Так или иначе, ничего кроме одного-единственного звука выдавить не удалось. Захлопнув рот, Гермиона озадаченно мотнула головой. Снейп в свою очередь скривил губы. — Узнаю ваш ограниченный словарный запас, — процедил он и, не давая ей, абсолютно сбитой с толку, и шанса защититься, ядовито поинтересовался: — Собираетесь и дальше изображать памятник самой себе? Гермиона ошарашенно уставилась на застывшего в трех шагах от нее человека. На того, кто после смерти Рона отпаивал ее зельями и укрывал от ночного холода Пеннинских гор своей мантией. Кто заслонил ее от проклятия Лестрейнджа и, мягко гладя по спине, одним касанием прогнал первую в жизни паническую атаку. Кто собственноручно приготовил ей лекарства от бессонницы на месяц вперед. Кому она, до крови прикусив губу, несколько часов подряд прижигала раскаленным ножом рану. На единственного в мире, кто ее понимал. И ничего не понимала. — Профессор, я… — Я давно не ваш профессор. — И снова, колючий и ледяной, как северный ветер. Лишь глаза горят ярко. Жуткой, неистовой снежной бурей. Так смотрят на тех, кого люто ненавидят. Но за что? — С-сэр, я ведь т-только старалась помочь, — сбиваясь, пробормотала Гермиона. Она едва могла дышать. Происходящее плашмя ударило по ребрам и вышибло из легких воздух. — П-помочь… — Мне не нужна ваша помощь. Я не домовой эльф. И не Поттер с Уизли, которые выносили вас исключительно ради собственной выгоды. — Взмах, свист, боль. Вроде просто слова, а следы от них на щеках настоящие, красные. — Вы постоянно суете свой длинный веснушчатый нос куда не следует, однако мне, в отличие от ваших якобы дружков, терпеть вас необходимости нет. Зацепив пяткой неровную доску пола, Гермиона отшатнулась. Не отрывая взгляда от того, кто стоял напротив, сделала большой шаг назад. Покачнулась, в попытке удержаться на ногах задела плечом обшарпанную раму и крепко ухватилась за тихо скрипнувший подоконник. Рон. Зачем он говорит так о Роне? Мысль эта, как ни странно, не заставила ее разреветься да убежать в слезах. Наоборот, то жгучее и горькое чувство внутри внезапно угасло. Как костер под штормовым ветром. Даже дыма не осталось. Горячее пламя сменилось чем-то другим, до этого неведомым. Пустотой. Она-то и растянула губы в жесткой, злой ухмылке. — Какая же я дура, — размеренно, четко, без капли дрожи, почти разочарованно выдохнула Гермиона. Снейп, казалось, ожидал чего угодно. Но не этого. Морщинка промеж черных бровей мгновенно разгладилась, словно кто-то провел по ней пальцем. Они поменялись ролями в один миг. Теперь уже Гермионе удалось сбить его с толку. Да вот только ей было плевать. — Что вы… — завел было он. — Говорю, что я дура. Повторю, раз уж вы резко оглохли. Дура, — повысив голос и чеканя каждое слово, холодно оборвала его она. — Идиотка. Этот термин вам несомненно хорошо знаком. Вы не единожды меня так называли. Мерлин, снова на одни и те же грабли. Я ведь и забыла, что на самом деле вы меня ненавидите. Шкатулка с зельями, вечер непринужденной болтовни и все! Я готова закрыть глаза на то, что вы реальная версия доктора Джекила и мистера Хайда. Как последняя наивная дура, я действительно считала, что мы сработаемся. Старалась. Делала, как вы велели. Слушалась. За языком следила, пыталась выучиться на своих ошибках. Черт, да я думала, что вы меня понимаете. Верите или нет, но мне нравилось проводить с вами время! — Откинув голову назад, Гермиона разразилась чужим, ей не принадлежавшим, надтреснутым смехом, при звуке которого Снейп дернулся, как под слабым Круциатусом. — Говорю же, идиотка! Все вы одинаковые. Один сбегает обратно к мамочке из-за мнимой ревности. Второй строит из себя то ли жертву, то ли оскорбленную добродетель и неделями льет слезы по предателю. А третий устраивает качели, решив, что мне скучно. Хотя, о чем это я, какие качели? Выкидывает, как мусор. Как поношенную вещь. Свое дело я сделала. Крестраж убила, спину вылечила. Я вам больше не нужна. — Гермиона сделала шаг вперед, и луна охватила светом ее искаженное гневом лицо. — Вы трое чертовы эгоисты. Полагаете, вам одним плохо? Я вас удивлю, мне тоже хреново! Человек, которого я любила, умер убежденным, что я сплю с его лучшим другом. Этому же лучшему другу я вру несколько месяцев, боясь, что и он скорее всего умрет. Моим родителям вообще не известно, что у них есть дочь, поскольку я стерла им память и увезла из страны. Отлично! Просто замечательно! Ну и так, разные мелочи. Чтобы разбавить неутихающее веселье. Например, чертовы кошмары, из-за которых я полночи щипала руку, пытаясь проснуться. — Царапая ногтями кожу, она задрала рукав, открывая огромный синяк, что залил всю внутреннюю сторону предплечья от запястья до локтя. — Знаете что? Я так больше не могу. Не с вами. Несмотря ни на что, вы мне действительно нравились. Я действительно хотела вам помочь в том, в чем могла. Но с меня хватит. Катитесь к дьяволу, вас там наверняка заждались. Снейп бледнел от секунды к секунде. Больше не отступал назад, не шагал навстречу, не дергался. Не пытался перебить ее или утихомирить. Лишь замер у окна и слушал. Первое удивление уступило место потрясению, а потом чему-то странному, пугающему. Казалось, еще слово, и его попросту вырвет. А Гермиона приходила в себя. Ну как, приходила. Она ведь никогда не была холодной, невозмутимой или даже спокойной. Могла сдержаться, если необходимо, но надолго ее не хватало. Так вышло и сейчас. Чем дольше она говорила, тем яснее слышала, как ее поначалу такой твердый, уверенный голос начинает подрагивать, периодически срываясь на фальцет. И потому, стоило почувствовать подступивший к горлу ком, резко развернулась на каблуках. В три шага подлетела к лестнице и, перепрыгивая через ступеньки, сбежала вниз, чудом умудрившись не скатиться кубарем. Не оборачиваясь на мутные, безжизненные, ставшие разом совершенно чужими окна, ступила на скрипучее дерево полуразвалившегося причала и аппарировала обратно в бухту, где, ощутив под подошвами ботинок смесь гальки и ракушек, дала наконец волю слезам. Разрыдавшись, она упала на колени, запоздало поняв, что оставила свою сумочку на диванном столике маяка. Возвращаться на обдуваемый морскими ветрами остров желания не было, и, от осознания того, что зелья, которые помогли бы ей отключиться, забыться, справиться, остались рядом со Снейпом, она ударила кулаком по мелким камушкам, не замечая, как до крови царапает ладонь. Все внутри пылало, горело адским пламенем. Выжигало. Ненависть, отвращение, одиночество, отчаяние. Что из них взяло золото не разобрать. Каждое выбило десятку по пятибалльной шкале. И прижав ноги к животу, Гермиона, плотно уткнувшись в них лицом, закричала. Как нельзя вовремя вспомнилась собственная мысль, что промелькнула в голове вечером накануне апокалипсиса. «Все было хорошо. Настолько, насколько вообще возможно». Стало невыносимо смешно, и она расхохоталась. Жутко, хрипло. Расцепив ладони, откинулась спиной на холодную, немного влажную гальку. Хорошо в ее жизни уже не будет. Никогда. Пора бы смириться. Вытянув ноги, Гермиона развела руки в стороны. Точно, как вчера, но вместо блаженной улыбки на губах было солоно. А звездопада наверху не было. Ничего не было. Ни внутри, ни снаружи. Пусто. Зато шестеренки в голове прилежно работали. И впервые с тех пор, как ей стало известно о живущих в Гарри крестражах, с яркостью сверхновой вспыхнул вопрос, а что, собственно, будет потом. Когда последняя из спрятанных частиц души Волдеморта погибнет. Да и стоит ли ждать так долго? Терять-то было нечего. Стоило лишь подняться на ноги, неслышно проскользнуть в спальню и убить. На два осколка меньше. Остальным может заняться Снейп. У него получится. Он же такой молодец. Эта жуткая, невозможно реальная, но одновременно абсолютно дикая мысль странным образом ее отрезвила, и Гермиона, резко сев, отвесила себе звонкую пощечину. — Расклеилась как черт-те что, — теперь ее голос звучал надтреснуто, почти сипло, а в горле вместо слез застрял натужный кашель. — Прием, прием, — повторив фразу из, наверное, каждого магловского сериала о дорожной полиции, невесело усмехнулась она и, потерев саднящую от оплеухи щеку, пробормотала: — Чертова сумка. Глянув вправо, туда, где за ночной мглой прятался заброшенный маяк, Гермиона закусила пухлую от плача губу. Возвращаться не хотелось совершенно, пусть и ясно было, что Снейпа давно и след простыл. Своего он добился. Надоедливая невыносимая всезнайка больше не будет путаться у него под ногами, а значит, и на острове ему делать больше нечего. Да и бросать там сумку было нельзя, даже если наплевать на зелья, без которых сегодняшняя ночь непременно обернется очередным адом. Ведь завтра утром Гарри опять попросит книги, и отказать ему, не объясняя, куда внезапно исчезла вся их библиотека, будет непросто. Морщась от боли в предплечье, Гермиона вывернула левое запястье и посмотрела на светящиеся в темноте стрелки. Часовая перевалила за три. Поднявшись на ноги и парой резких движений отряхнув джинсы со свитером от мелкого песка, она перенеслась к одинокому маяку. Снейпа там уже не было.
