Большой злой волк доберется до тебя

*****

Случилось то, что он должен был предвидеть. Куоритч был на нем, в нем, резко толкался внутрь, держал так грубо и жестко, что это причиняло боль, и шептал ему на ухо имя. Вел себя так, будто ни эти интимные моменты, ни сам Лайл не имели никакого значения, будто Уэйнфлит был просто куском хлама, и единственное, что полковник хотел сделать, – это наступить на него и уничтожить.

Раз, два, три, четыре, пять, Вышли кролики гулять.

Его полковник вонзается, проникает внутрь, в самую глубину, разрушая что-то даже не в теле, а в самой душе. Словно каблук тяжелого ботинка опускается на мусор перед ним и давит, давит, размалывая в мелкую труху. Но это нормально, верно? Просто жесткий секс на грани. Они же встречаются, Куоритч сам проявил инициативу, пригласил Лайла к себе. (Хочешь назвать это свиданием? Давай, рискни.) Так что ему не все равно, ему не должно быть все равно. Не должно быть. Не...

Взять не могут они в толк: За кустами ждет их волк!

Руки полковника находят и крепко сжимают горло Уэйнфлита. Задыхаясь и кашляя, тот пытается разжать, оторвать цепкие жесткие пальцы, слезы жгут его глаза. Вот тогда это и происходит. Куоритч близок к тому, чтобы кончить, он стонет и рычит одновременно. Руки полковника двигаются по телу Лайла, впиваются в чувствительные места, исследуют на прочность, и это больно, это слишком грубо и подло. Слишком много всего. Но это же нормально, да? Потому что Куоритч привязан к нему, даже, может быть, по-своему его любит. Лучше думать, лучше считать, что он делает это из любви. (Да к черту любовь! Пусть хотя бы из привязанности. Ведь привязанность - это же тоже... чувство? Показатель, что Лайл полковнику небезразличен.) Извращенное понимание происходящего против реального извращения. Клин вышибают клином? Но это помогает. В какой-то мере. Ощущение боли и раздавленности немного сглаживается. Немного. Но хотя бы так. Может, он даже сумеет... разрядиться? Выловить бонус и для себя в этой дерьмовой ситуации. Иначе все оказывается слишком... отвратительным. Поэтому представим... Представим, что все не так, как есть на самом деле. И это у него получается. Уэйнфлит закрывает глаза, тоже приближаясь к финалу. И как только он это делает, Куоритч изгибается и кусает его туда, где начинается грудная мышца, принося новый виток боли. Лайл чувствует, как клыки вонзаются в тело, но не может дернуться или отстраниться. Если он это сделает, он уверен, зубы полковника сдерут с него кожу. Окровавленные губы приникают к ране, изо рта хищника невнятно и едва слышно просачивается имя. "Джейк..." Это не его имя, нет. Это имя того, другого, с которым они сражались, чтобы убить. В сознании, затуманенном болью, вспыхивает отчаянный вопрос: "Почему?" Почему не имя Лайла? Почему имя не кого-то другого, а именно того, которого они ловили? Того, кто ускользнул и до сих пор жив.

Умный кролик убежал, Глупый кролик жертвой стал.

Полковник, наконец, разжимает челюсти. Из отметины, оставленной острыми клыками, сочится кровь. Куоритч еще раз глубоко толкается в Уэйнфлита, смотрит на него волчьими глазами, клыки покрыты алым. Это Джейк был добычей, которая убежала, а Лайл остался, и волк догнал его и, поймав, разорвал на части. Хищник доволен: охота все равно стала удачной. Потому что рядом есть замена. И тогда поднимается гнев. Лайл мгновение просто смотрит на Куоритча, а потом шипит, стиснув зубы и схватив полковника за плечи: "Убери свой член из меня сейчас же!" В этот миг он сам готов обнажить клыки, чтобы разорвать кого-нибудь. Куоритч подчиняется. Он встает, ничего не говоря, и даже не выглядит обеспокоенным, или обиженным, или сожалеющим. Ему все равно. Он выпустил свое разочарование, и это его устраивает. Уэйнфлит вскакивает и хватает штаны. Его переполняет абсолютное отвращение к себе, ко всему произошедшему. Сперма полковника вытекает из него, ощущение липкости и несмываемой грязи напоминает о том, что только что произошло. На теле саднят кровавые укусы и синяки. Грудь горит от боли, он громко дышит, в глазах темнеет, как будто перед потерей сознания.

Он попался на обман, Сунул голову в капкан!

Он всей кожей чувствует, как полковник глядит на него, словно прожигая в нем дыры, как следит за каждым его движением. Хищник молчит. Но это молчание наполнено беззвучным криком – ты не спрячешься, не скроешься, даже если ты убежишь далеко, я догоню тебя. Ты не сможешь убежать, как это сделал Джейк. Лайлу не нравится это ощущение, оно подавляет его, заставляя чувствовать себя маленьким и напуганным. Он тихо ругается и выплевывает сквозь зубы, хватая свои вещи: "Между нами все кончено, с меня хватит!" Он поворачивается, чтобы уйти, но сильные пальцы хватают его за руку, впиваясь до синяков. – Не испытывай мое терпение, лейтенант. Лейтенант… Точно, его же повысили. Словно находясь под гипнозом, Уэйнфлит слышит собственное учащенное дыхание, в мозгу будто пробегают статические помехи. Тело берет верх над разумом, тает, размягчается, ожесточенная решимость сползает вниз бесформенной массой.

Кролик, кролик, ты таков – Ты добыча для волков.

Лайл смотрит в желтые глаза Куоритча. "Я собираюсь пойти в душ", – шепчет он тихо и слабо, горло еще болит после того, как полковник его прижал. Проходит вечность, прежде чем полковник роняет: "Иди", – качает головой и отворачивается. Лайл повинуется, быстро натягивая свою одежду. Его рубашка теперь испачкана свежей кровью от укуса. Уэйнфлит выбегает, схватив кое-что из своих вещей, которые он оставил в комнате полковника раньше. До этого. Когда он еще думал, что они… Но теперь это не имеет значения. Единственное, что ему сейчас нужно, это душ. Вода. Смыть все это. Он чувствует себя отвратительно. Того, что только что произошло, не должно было быть, никогда. Тело болит. Лайл почти бежит по пустым коридорам, выглядя так, словно его только что хорошенько поколотили. Но если кто и увидит, вопросов не будет. Жесткий спарринг. Тренировка с полковником – героем войны, суровым и сдержанным. Сдержанным на людях. Но не наедине с Лайлом. Поэтому никто ничего такого не подумает. Руки трясутся, мысли хаотично скачут. Почему, когда Куоритч избивал его, он ничего не сделал? Почему он позволил своему полковнику так поступить с ним? Своему… Своему? Глупый мечтатель. Кровь все еще сочится, окрашивая рубашку. Уэйнфлит думает о кролике (Джейк Салли), за которым гонится волк (полковник). Но этот маленький кролик убегает куда-то, и хищник не знает, куда именно, а затем волк поворачивается и замечает другого кролика (это он, Лайл). Другой кролик сидит на открытом месте, где его никто и ничто не защищает, и он верит в то, что его не обидят.

Кролик здесь, сидит и ждет. Страшный волк к нему идет.

Хищник приближается медленно и осторожно, и кролик смотрит в ответ, доверяя страшному волку, обнажающему клыки уже так близко, возвышающемуся над маленьким кроликом, все еще такому медленному, спокойному и ни о чем не догадывающемуся. Беги. Спасайся.

Кролик, кролик, робкий зверь, Не уйти тебе теперь.

Наконец кролик пытается убежать, но челюсти волка хватают его. Острые зубы ищут крови, разрывая плоть на части. Возвращение в реальность потрясает, разум подкидывает спасительную ложь: поверь, что это было не с тобой, а с кем-то другим. (Убеди себя в этом. Защити себя.) В душевой никого нет. Лайл оставляет одежду возле двери и включает горячую воду. Сначала она холодная, но потом теплеет, скатывается с него, унося в слив душа тонкие красные струйки. Следы укусов покрывают его тело, самый глубокий и болезненный – на груди. Крови оттуда вытекает больше всего. Слезы снова подступают к глазам. Уэйнфлит вспоминает время, когда ему было лет 17 или 18. Тогда он взял у парня в рот в раздевалке. Как его звали? Это стерлось из памяти. Какая-то обычная фамилия – Джейсон или Джексон. Зато он помнит, как тот тянул его за волосы, пока Лайл делал минет, а потом просто отпустил, отстранился, как будто случившееся ничего не значило. "Даже не поцелуешь на прощание?" – сказал тогда ему Уэйнфлит, потому что надо было что-то сказать. И тот, другой, застегнул брюки с глупой ухмылкой и только потом посмотрел на него. – Эй, я буду честен с тобой. Любой парень, который говорит, что заинтересован в тебе больше, чем просто потрахаться, полон дерьма. И ушел. Все ушли, никто о нем потом не вспомнил. Не заботился. Никто не заботится и сейчас. Он никому не нужен. (Никто тебя не полюбит. Ты всегда будешь заменой для кого-то.) Суррогат. Одноразовая игрушка. Стоны вырываются из горла песней отчаяния. Вода течет уже горячая, но Лайла трясет, гортань судорожно сокращается в спазмах икоты, слезы смешиваются со струями, стекающими по щекам. Все болит: горло, тело, лицо, сердце. Все. Раньше использовалась его человеческая оболочка, которая мертва теперь. Сейчас тело совершенно новое, но используется так же, и поэтому оно тоже кажется ему мертвым. Лайл хочет остаться в воде навсегда, пусть она утопит его, заберет себе все это: никчемное и использованное. Метку на его груди покалывает, когда на нее попадает вода, когда он касается ее рукой. Фантомное ощущение: полковник погружает в него зубы глубже, глубже, до самых внутренностей. Ему нужно избавиться от этого. Рука опускается вниз, пальцы раздвигают плоть, чтобы вычистить, выпустить семя, которым наполнил его хищник. Сдавленный тихий звук вырывается из травмированного горла. Он ненавидит себя, он ненавидит всех и вся. Злость. Ярость. Агрессия. Лайл уже не моет, а терзает самого себя, причиняя боль, желая, чтобы это вышло из него. Стоны перерастают в крики, становятся громче, громче. Вода капает, льется, течет. Уши прижимаются, в голове шумит. Испорченный экран с частой рябью помех. Джейк Салли, кролик. Майлз Куоритч, волк с челюстями. Лайл, тоже кролик. Кролик. Челюсти. Больно. Боль. Волк. Кролик(и). Он снова кричит, вода попадает ему в рот. В голове мешанина – блендер взбивает из мозга суфле. Невосстановимо. Он не может убежать или спрятаться. (Теперь ты мой, маленький кролик.) Голос Куоритча повторяется в его голове, зрачки в ужасе расширяются. Уэйнфлит все жестче впивается пальцами в себя, чтобы вытащить это наружу. Вытащить. Наружу. Избавиться. (Не выйдет. Ты не вырвешься, зажатый у меня в челюстях для моего удовольствия.) Навсегда. Он ни от кого не может убежать. Ни от RDA, ни от других рекомбинантов, ни от ученых, ни от волка. Он не уйдет, никогда не уйдет, никогда не сможет. (Прими это.) Некоторое время Уэйнфлит просто стоит и смотрит вниз. Он не может сказать, слезы все еще текут по его лицу или только вода. Хватает мыло, лежащее рядом с ним, и начинает убирать с себя грязь. Следы укусов и синяки по всему телу. Лайл очищает все это, насколько может. Потом выключает воду и поворачивается, чтобы увидеть полковника (большой злой волк собирается тебя съесть). Как долго он стоял там? (Не испытывай меня, маленький кролик (лейтенант).) Из душевой лейки вытекают последние капли, громом разрывающие воцарившуюся тишину. Кап. Кап. Кап. "Я..." – пытается сказать Лайл, но закрывает рот. Челюсти плотно сжимаются, его тело, его внутренности, кажется, вот-вот взорвутся просто от вида Куоритча. "Я не хочу говорить сейчас," – произносит он, наконец, позволяя своему рту двигаться самостоятельно. Его полковник подходит молча, пристально глядя на кролика, которого он поймал своими челюстями. Из его пасти не вырваться. Уставился на свою жертву. Вот она. Здесь. Рядом.

Рвут крольчишку на куски Волка острые клыки.

Куоритч хватает замершего Лайла за талию одной рукой, глядит ему в глаза, сквозь его глаза. Зрачки хищника расширяются – он видит, что жертва прижала уши, и, наконец, говорит с ухмылкой, обнажающей зубы: – Ты будешь здесь. Со мной. В моем безумии. В нашем безумии. Возможно, Салли сбежал по уважительной причине. Мир Уэйнфлита рушится. Остается проклятый замкнутый круг, в котором Лайл остался с хищником навсегда. Затем к его губам прижимаются чужие губы, и в этом нет ничего хорошего или светлого, только похоть мужчины (волка). Разум снова превращается в кашицу от грубого грязного поцелуя, от удерживающих его железных рук. Лайл закрывает глаза и вздрагивает, когда полковник прижимается к нему и снова стонет то имя. В груди опять бьется желание вырваться и искромсать хищника своими (кроличьими) когтями. Повтор кадра. Он не сможет сбежать, как другой кролик. Он навсегда застрял между челюстями разрывающего его на части волка.