Heavy rain

      Солнце споткнулось о тучи и едва светило: ссутулившись, точно хромая собака, оно, сбитое с толку, забилось под горизонт, растеряв своё бывалое тепло и свет, поскуливая грязно-красным.       Рокот дождя стал для Гордона одновременно щитом и завесой, отрезавшей от внешнего, и, дожно быть, его собственного внутреннего мира.       Окольцованный, зажатый внутри водной стены он стоял, запрокинув голову: капли расстреливали броню; ударяли по лицу; стекали по впалым щекам, заросшим скулам, раненой шее. Обтекая, они оглаживали избитый металл, истончившуюся кожу. Они исчезали, не оставляя ни следа от соприкосновения и то, несомненно, было приятно.       Дождь, мнилось, набирал силу с каждым вдохом Фримена: крупные капли разбивались о почву с дикой силой и настойчивым упорством, отчего поневоле задумаешься: уж не природный ли это промысел — скорее ликвидировать лидера Сопротивления? Грёзы, совпадение или сценарий романтичного писателя — неважно. Так или иначе, обиде неба, безусловно, было безопасно, приятно подставляться. В условиях войны многое начинает казаться приятным, главным образом если то самое «приятно» не пытается уничтожить тебя снарядами инопланетно-здоровых калибров.       Прохладный ветер приносил с собой отголоски сонливости и Гордона зазнобило. Ему нравилась сонливость; не усталость, от невыносимых условий, в коих он пребывал и принимал на себя значимую роль. Бессилие и без того наваливалось всей своей губительной массой в перерывах, когда лидеру Сопротивления удавалось перевести дух.       Он нуждался хотя бы в секундном перерыве. А чем ещё оставалось довольствоваться? В противном исходе, кроме как не находя передышек между то одной, то другой неисчислимой ожесточённой битвой, не совсем «свободный человек» утратил бы собственное «я», попросту бы свихнувшись.       Дремота вознаграждала покоем, словно когда с утра он держал руки под струей горячей воды, теряя счёт времени, лелея в сонной неге всякие мысли, пока вода баюкала мягко, но настойчиво.       Почти как сейчас.       Вкупе с тем враждебно, словно сводя счёты с Гордоном, ливень, надо думать, на время смыл всё то живое (или не очень), что доселе хранилось под рёбрами Фримена. Гордону вдруг почудилось, что он остался единственным выжившим во всём том хаосе и суматохе. Средь тяжёлого дождя, с похолодевшей душой, оставленный без намека на отголоски цивилизации. Наверное, это цена за отдых.       За неимением ничего он, в обмен на передышку, ещё раз пожертвовал бы незначительной долей его душевного равновесия.       А непогода оглушала собственными стенаниями и плачем, затыкая уши тем немногим, чей слух потенциально мог потревожить крик.       Гордону стало легче.       Как бы Гордон не хотел, но обыкновенная вода не в состоянии стереть символ на его груди, тем самым наконец вырвать из непрекращающегося кошмара. Аналогичным образом она не способна заживить увечья или смыть с души ещё теплющееся гадкое ощущение собственной беспомощности и вины. Вместо того дождь смывал свежую кровь с лица, рук, с металлических пластин. Фримен словно стал художником, имеющим неосторожность испачкаться в краске. Он бессмысленно пялился в глубины серого, почти аспидного неба. И совсем-совсем не холодно. Фримен давно слился с окружающей местностью, словно бы человека с ироничной фамилией никогда прежде и не существовало.       Приятная дрожь волной скатилась вдоль позвоночника. Гордон не удосуживается заправить за ухо прилипшую к виску отросшую прядь волос. Сдвинув брови к переносице, он не корчится от боли, пусть даже раны пощипывали, лидер Сопротивления замер. Будто вовсе не дышал.       Трудно сказать, сколько времени он бестолку провёл под несмолкающим ливнем, но именно сейчас, не побоясь этого слова, он воспринимал себя живым, невзирая на пережитые ужасы и тиранию. Ещё мог… Страшно думать, что однажды Гордону обязательно всё-таки придётся распрощаться и с этим. Он стоял, захваченный с головой, взглядом вперевшись в бездонное серое небо, но не видя смысла, покуда то с каждой минутой становилось всё темнее.       Капли, летящие из пустоты навстречу Фримену, чудились падающими хвостатыми кометами: посвёркивая яркими дефисами, всполохи с небес оставляли за собой холодный след, что инверсировал в черноту, выпадая в осадок на дно глазниц. Вкрадчивые, как бы подмигивая, (не)звёзды уносились далеко за спину сквозь время и материю, мерцая лёгкой рябью, прежде чем едва-ли продавить податливую почву.       Лидер Сопротивления опустил веки и, наконец, позволил себе ненадолго оставить мысли о войне, Альянсе, людях, чьи жизни ещё предстояло спасти или потерять… О том, что его ждало впереди. В этом дожде Гордон видел свободу — мимолётную, но такую желанную, заслуженную.       Он ни на миг не упускал понимание, что в этом мире никто не позволял себе расслабиться. Но сейчас, когда слёзы неба смывали следы его тревог вместе с кровью, хотелось верить, что он оставался человеком — не героем, не учёным, а тем, кто всё еще был способен на проявление эмоций, сочувствия; продолжал являться тем, кто изредка мечтал, предаваясь воспоминаниям о прошлом.       Ведь в нешуточной, корёжащей войне так легко утратить человечность…       Однако вскоре ощущение это рано или поздно стало бы омрачаться. Некто, нечто, снова стремилось нарушить чудом обретённый покой. Гордону мерещилось, что он не один: кто-то наблюдал за ним, но не спешил вмешиваться, ровно как и сам Фримен не торопился оборачиваться. Он продолжал дожимать живительные капельки наслаждения, отдаваясь каждым мгновениям мимолётной вибрации прикосновения ветерка, новым порывом свежего воздуха, ударами брызг, зная, что всему приходит конец…       Из холодных капель те отчего-то сделались удивительно тёплыми. Как странно. В его душе уже поселились и во всю прыть боролись противоречивые чувства: некое благоговение перед неизвестным, умиротворение от простого существования, растерянность, раздражение и смутная тревога, что сковывала его тело.       И все же чужое присутствие не покидало, волновало подобно переживаниям людей о том, не забыли ли они запереть дверь, убрать опасные предметы дальше от детей, выключить свет. Оно витало в воздухе, как запах грозы, влажной земли, смога. Он позволил себе полюбопытствовать — кто это? Друг? Враг? Враг напал бы давно. Или же он крался, дабы после в один точный бросок расправиться с несчастной жизнью? Хотя, подсознательно Фримен подозревал, кем же ему приходился нарушитель его отдыха, и, чёрт возьми, не ошибся!        Время шло, а Гордон и его наниматель оставались неподвижны, неслышимы, невидимы, но нашлось нечто по-странному знакомое и неестественное, как если бы Фримен созерцал в небе солнце вместо луны, увидел блёстки средь пепла или внезапно прозрел. С последним лидер Сопротивления был тесно знаком. Потому что таинственное существо вновь принесло за собой призрак катастрофы, запах пыли, воска, старых плёночных фотографий, акрила, больничной стерильности и чего-то сладковатого, едва уловимого… Аромата солнца.       — Доктор Фримен? — Вышеназванный не вздрогнул, не повёл ни одной мышцей, не открыл глаз, чуть заметно задрав нос выше — навстречу крупным каплям-звёздам. О, Фримен вне всякого сомнения слышал это, как оно фамильярничало, вернее, он ощущал на себе взгляд посторонних глаз.       Ни единая капелька не задела идеального костюма. Он оставался сух, в то время пока Гордон оставался сровни с невыжатой тряпкой. Лидер Сопротивления заставил себя отвлечься на работодателя, удивительным и непредугаданным образом проявившего радушие, либо же банальное снисхождение к Гордону. Разумеется, прихоти Фримена ему были глубоко чужды. Может, оно пребывало в хорошем расположении духа?       Сущность находилась точно под незримым иномирным зонтом. Держа руки по карманам, оно вдумчиво, с участием смотрело на человека. Нет, с такими глазами убивают, или до костного мозга раздевают, не иначе. Гордон неожиданно обнаружил в этом нечто забавное. То, как оно взирало, покуда в глазах тлело потворство.       В ответ Фримен одарил загадочного нанимателя красноречивым молчанием. В любой другой ситуации компания педантичного существа в пиджаке доводила бы Фримена до исступления, а в следствии — изнеможения. Настолько его раздражал этот подонок. Сейчас ему было откровенно всё равно.       — Время не ждёт, доктор Фримен. — По правде сказать, время для них обоих не имело значения.       «Ну так останови его» — пронеслось в голове отрешённого от внешнего мира Гордона, который, по случайности или злому умыслу столкнулся с ощерившимися глазами цвета тихого океана, всполохов полярного сияния, глубокого космоса. После чего Фримен едва не задохнулся и принял удручённый вид. Видно, он всё-таки покривил душой, когда попробовал убедить себя в том, что более не испытывал к этой сущности отрицательных эмоций.       — Зачем… Зачем Вы делаете… Это? — Очаровательно, теперь они оба сбиты с толку. Голос существа в костюме то становился громче, то напротив — затухал, словно оно безуспешно принимало попытки настроить древнее радио. Впрочем, звук и без того оглаживал и трепал мозг Гордона с внутренней стороны: резонировал, исходил изнутри капель — был ими — вибрировал в самом центре груди, подобно оглушительной музыке.       — Я имею в виду… Я наблюдал за людьми достаточно, чтобы смело взяться утверждать: некоторые Ваши поступки по сей день остаются для меня неясными. Вероятно, для вас же мои высказывания отчасти покажутся бахвальством и невежеством, однако я, невзирая на всё, считаю ваши действия и… Увлечения по меньшей мере бесполезными. Да будут мои слова грубостью. — Бахвальством? О чем речь? Что с того, если покажутся? О, сущность эта одним своим присутствием представляла собой отличный пример превосходства над слабой человеческой расой. Но за всё время, что Фримен контактировал с этим, оно не выказывало желания кичиться своими способностями за гранью человеческих. Дело было в другом. Что должно взволновать это настолько, что оно было вынуждено вмешаться?       — Вы бездельничаете уже битый час. Я здесь, чтобы поторопить Вас и узнать, в чём же дело? — Неторопливо объяснился названный работодатель, только внешне походящий на человека. Людского в этом столько же, сколько света в чёрной дыре.       Лидер Сопротивления долго, внимательно смотрел на (не)человека, после неспешным застенчивым жестом указал сперва в небо, затем постучал пальцем по броне. Вновь затянувшаяся в тугой клубок пауза стала свидетельницей того, как наниматель смерил своего незадачливого подченённого взглядом, которым обычно смотрят на людей наглых сверх всякой меры. В одночасье Гордону подумалось, что существо приняло уставший вид, но как ни странно, выдержав идентичную паузу, оно сдалось. Вот так. Столь легко и непринуждённо.       Главное: Фримен волшебным образом стал доволен как никто. Не столько от того, что ему удалось спонтанной забавой достигнуть недоумения своего спутника, развеяв его хвалёную монументальность, сколько от самого дождя, что не прекращается ни на минуту.       — Вы неисправимы… — «невыносимы, ребячливы, инфантильны» — как корабль назови, так он и поплывёт.       Когда таинственный наниматель увидел, что Фримен улыбался, наверное, смягчился. Это ли не доказывает, что он не бесчувственная сволочь?       … Чего это Гордон? Какая разница? Кому-кому, а оному существу плевать на эмпатию, как много и долго бы этому не хотелось любопытствовать, наблюдать, уступать.       Работодатель освободил руки лишь тогда, когда за прямоугольной спиной растворился ослепительный занавес. Вместе с руками он, словно зная заклинание, освободил чудовищную силу, что велила природе быть покорной. Подчиняясь его воле вода, наконец, повела себя как подобало. Осуществив кощунственную (по отношению к Терре) спонтанную манипуляцию, несчастный в своём любопытстве, подвергнувший собственную безупречность насилию наниматель тот час же вымок до нитки, а инопланетный лик стал совершенно нечитаемым. Жаль, люди не носили с собой субтитры на подобный случай…       Существо выдохнуло и потёрло переносицу двумя пальцами, внешним видом буквально сочась неудобством. Оно напомнило Фримену только что отмытую до скрипа кошку.       — Я… Не понимаю. — Никто не ожидал понимания от существа. Не для кого не было тайной, что похожих развлечений, бывало, не понимали многие люди, не находя ничего особенного в том, чтобы ворошить улей палкой, устроить побегушки по вентиляциям за потерянными ключами или промокнуть до нитки под дождём.       И оно попалось на такую простейшую уловку! Гордон одержал небольшую победу, заставив существо испытать хоть что-то неприятное в своей неуязвимости, пусть даже потом оно щёлкнет пальцами, и всё станет как прежде — тень улыбки Фримена «всемогуществу» не по силам стереть. По крайней мере, сейчас.       Отнимая пальцы от складки под носом, оно понуро и с ноткой не то скептицизма, не то раздражения неопределенно махнуло рукой, как бы смахивая с себя всю впитавшуюся влагу. Видно решило, что с него полно ребячиться.       И в самом деле, Гордон был прав, предсказав, что всё во внешнем виде таинственного нанимателя вернулось к исходному.       Лицо же Фримена тронуло печалью. Он отвернулся от скучного существа, однако последний, стало быть, не спешил уходить. Надо же. Ни оно ли поторапливало лидера Сопротивления совсем недавно?       Солнце споткнулось о тучи и едва светило: ссутулившись, точно хромая собака оно, сбитое с толку, забилось под горизонт, растеряв своё бывалое тепло и свет, отбрасывая грязно-красным, чтобы утром вернуться, будто ничего не случилось.       А пока две фигуры позволяли себе маленькую уязвимость стоять в компании друг друга, утешаясь и наблюдая за проявлением простой человеческой слабости.       Должно же было найтись что-то хорошее?