Их игра.

Арсений безмерно любил Антона. Даже больше, чем любил- он был в какой-то мере зависим. Он не мог проститься ни на минуту с этой по-детски искренней улыбкой и столь же завораживающим смехом. Арс слышал его от тоски, представлял лицо родного человека со смеющимся выражением. Губы Антона тогда особым образом расходились со смехом в улыбке, обнажая ряд белоснежных, будто нетронутых курением, зубов. Попов в своей голове запечатлел каждый такой момент,вызывающий в нём восхищение. Арсений был романтиком всегда. Сердце молитвенно билось, когда этот самый Шастун, в противовес лиричной душе Попова, мог, казалось, не замечать откровенных намёков и раздевающих взглядов далеко до начала съемок,да и во время них тоже. Но это лишь казалось. Позже, Арсений часто по собственному желанию находил больше шипперского контента, где чётко определялась позиция Антона в «их игре». Шастун смотрел на объекты обожания исключительно исподлобья или, высоко задрав голову, сверху вниз. Арсений тогда вошёл в азарт, наблюдая за стеснением Антона, за его незнанием ситуации. Попов начал писать записки. Так незрело было подкинуть первый жёлтый стикер, на  котором красовалась простая до одури фраза: « Рубашки тебе к лицу. Арс:)». И так незрело было позже весь рабочий день в офисе ТНТ созерцать смущенного Шастуна, заглядывающего на каждую зеркальную поверхность, чтобы удостовериться в прочитанном. Всю следующую неделю Антон проходил в рубашках, не изменяя возникшей тенденции. Следующие записки Арсений посылал вместе со стаканчиком латте из кофейни неподалёку от офиса. Содержание некоторых посланий не отличалось оригинальностью и могло просто желать хорошего дня, но появилась закономерность в том, чтобы вместо подписи своего имени оставлять въедливое и слишком личное «бАрсик». Так он был записан в телефонных контактах у Антона, о чём знали только они оба. Слишком интимная подробность их дружбы, слишком, будто бы, для неё недопустимая. Игра приобрела яркие краски, когда Арсений, разочарованный мартовским днём восемнадцатого года, который фанаты так же нарекли чёрным, из-за негативного отпечатка в публикациях, просто испарился. Он таял, вместе со своей надеждой на победу в этой сложной драме. Но Антон это прознал, точно считывая показатели жизнеспособности и радости с лица Попова, сам подался в активное наступление. Нелепо начирканное послание на вырванном из какого-то ежедневника листе гласило простую истину: « Я запутался, Арс.  Думаю, и ты тоже. Но имею ли я ещё право сказать, как ты хорош с отросшей щетиной?». Шастун, замявшись, даже не удосужился подписать на обращении своё имя, хоть навряд ли Арсений спутал бы отправителя. Только один человек в его жизни вызывал вечный шквал эмоций, диссонансов и желания, копившихся щекочущими разрядами тока в самых кончиках пальцев. Уж в этом вся лирика Арсения- все эти свои мысли, он, может и не раз фильтровал, недоговаривал, но их ощущение и наличие Антон точно мог отследить по жестам, словам, которые источали энергию. И тогда игра имела смысл, когда Арсений всю жажду встречи вкладывал в простое предложение на клочке бумаги: «В 23:30 у меня в номере». Попов знал, что он увидит Шастуна, по которому успел истосковаться, на пороге своей комнаты в отеле, снятую на время их концертов в Твери. Арс предчувствовал крепкие объятия на своей талии, горячее дыхание на шее, чужие хищные поцелуи и на своём теле и оттого нетерпение поглощало всё. Их игра подобна непроходимому бесконечному уровню, ведь лишь двое знают механики прохождения, но желают насладиться им с полна. Да и можно ли постичь что-то, вроде бесконечности?