Банкрот, преданный огласке

      «Светоч Кшахревара — на самом деле банкрот. Алькасар-сарай — магнум опус Кавеха или самое большое разочарование? Читайте в сегодняшнем выпуске Паровой птицы всё о разорении знаменитого архитектора!».       Свежая газета, доставленная в дом аль-Хайтама с утра, стала огромным шоком как для Кавеха, так и для всего Сумеру. После прошедшего турнира по «Священному призыву семерых», архитектор по воле случая оказался в таверне вместе с Тигнари и Сайно. Победу последнего они и отмечали. Было много вкусной еды, много вина, много новых знакомств. А что там было еще, Кавех не очень-то и помнил.       Утром (да нет, так-то уже был обед) он обнаружил себя в своей комнате. Кто-то (Хайтам, кто же еще) заботливо оставил на прикроватной тумбе стакан с водой. А судя по аккуратно сложенной одежде, еще и раздел его, уложив в постель. Сам Кавех точно не мог этого сделать — он даже не помнил, каким образом домой добирался.       С трудом поборов первый приступ похмелья (пора бы уже завязывать с алкоголем), Кавех осушил стакан залпом и встал с кровати. Завтракать не хотелось, но архитектор понимал, что без него ему будет только хуже. И именно на кухне он обнаружил эту злополучную газетенку.       Прочитав статью о своих злоключениях (а всё в ней было чистейшей правдой), архитектор теперь пытался восстановить события вчерашнего вечера. Кто разболтал о его самом большом провале? Кавех не сомневался: это был он сам. Да-да, именно сам под действием алкоголя — пропади пропадом это вино!       И ведь сколько раз Хайтам укорял его за слишком длинный язык, беспардонно развязывающийся, порой, в совершенно неподходящей компании, которая, похоже, вчера предельно таковой и была. Но как именно его история так быстро дошла до журналистов, что статья была напечатана уже на следующее утро? Для архитектора это оставалось загадкой.       Кавех опустил больную, взлохмаченную после беспокойной ночи голову на ладони. Мысли мучительной пульсацией разбегались, но ему было нужно (нет, просто необходимо!) вспомнить события вчерашнего вечера. А что изменится от того, что он вспомнит? Да ничего, пожалуй. Но Кавех был уверен, что найди он ниточку, которая ведет к автору этой гнусной статейки (и Архонты с ней, что она была правдива), то смог бы в одночасье всё исправить. А то, что уже весь Сумеру знает о его позоре, больная с похмелья голова архитектора как-то не взяла в расчет.       Кавех мучительно вздохнул. Надо собираться и хотя бы попытаться привести себя в порядок. Поднявшись из-за стола, он прошел в ванную. Из зеркала на него разом набросились сразу все красноречивые признаки тяжелого похмелья: волосы, спутанные в колтуны из-за беспокойного сна; отекшее лицо; под глазами — мешки и черные, словно намазанные тенями, круги; меж бровей залегла глубокая складка. «И когда ты успел так постареть, Кавех?» — вглядываясь в свое непривлекательное отражение, думал парень.       Это алкоголь превратил его, которому, на минуточку, еще нет и тридцати, в жалкое подобие человеческого существа. Вино развращает, уничтожает изнутри, превращая в развалину. Оно лишило его вдохновения, желания творить, да и вообще — вставать с постели. Вино же и развязало ему язык. И именно это было сейчас наибольшей проблемой Кавеха. Так ему, во всяком случае, казалось. С остальным он разберется позже. Разобрался же он со своей депрессией. Ведь разобрался же? Да?       Кое-как распутав волосы и наскоро умывшись ледяной водой, Кавех отправился одеваться. Первым делом нужно было срочно наведаться в таверну — Ламбад наверняка в курсе, кто так удачно прибился к их теплой компании близких друзей и потом разболтал конфиденциальную информацию о его личной жизни репортерам, что статья вышла уже на следующее утро. Этот кто-то должен ответить за свои действия.

***

Несколькими часами ранее

      Аль-Хайтам бесшумно закрыл за собой дверь, выходя из комнаты Кавеха. Он знал, что архитектор будет плохо спать, знал в каком состоянии проснется. Секретарь вообще слишком много знал о своем соседе.       Он знал, что Кавех был в компании не только Тигнари и Сайно. Знал, что архитектор опять сболтнул лишнего по-пьяни. Так же, как и знал о том, что на этот раз он помочь ничем не сможет. Разве что воды поставить на прикроватной тумбочке, да таблетку обезболивающего оставить.       Хайтам и не хотел помогать. Не хотел заботиться, как не хотел когда-то снова впускать в свою жизнь этого взбалмошного человека, который перевернет весь его мир с ног на голову, а потом еще и попляшет на его руинах. Но впустил. А Кавех перевернул. И теперь от него никуда не деться.       Шаткое равновесие, на котором держались их отношения во времена учебы в Академии, рухнуло с ошеломительным грохотом в тот день, когда аль-Хайтам вышел из их совместного проекта, удалив свое имя из работы, а Кавех прямо при нем разорвал их совместный труд на мелкие кусочки. Их идеалы были диаметрально противоположными, в очередном споре они не смогли найти компромисса, и, в конечном итоге, вмиг перестали быть друзьями.       Жизнь аль-Хайтама снова текла в спокойном русле. Пресно, но размеренно. Так было, пока Кавех не стал его соседом. И аль-Хайтам ведь сам привел его в свой дом. Почему? Зачем? Ведь они с тех пор будто бы в шторме раскачивались, утопая в бескрайнем океане ненависти неприязни друг к другу.       Они ругались ежедневно. Предметом их споров могло быть что угодно: от кулинарных талантов (коих не имелось ни у одного из них) — до уборки (которую вечно никто делать не желал); от алкоголизма Кавеха — до его же неплатежеспособности; от боевых навыков Хайтама — до его способности неспособности ровно повесить картину на стене. И все споры заканчивались одинаково: громко хлопнувшей дверью (не важно какой, архитектор в любом месте обязательно находил дверь, которой он громко хлопнет от возмущения и негодования) и испорченным настроением у обоих. «Ну и ради чего всё это?» — Хайтам задавался этим вопросом не первый раз.       Раньше секретарь говорил себе, что Кавех, полярно противоположный ему самому, будет служить для него зеркалом. И весь этот фарс — прекрасная возможность для аль-Хайтама постичь те аспекты этого мира, которые были недоступны его пониманию. Мировоззрение человека, считал он, ограниченно, но его можно расширить с помощью другого гения (коим Кавех, бесспорно, являлся). Соответственно, к соседству архитектора аль-Хайтам сперва отнесся, как к своего рода научной работе.       Всё изменилось, когда Кавех впервые не явился домой после очередной попойки. Хайтам тогда не спал всю ночь. Он говорил себе, что это потому, что Кавех обязательно по-пьяни разбудит его, шумно ввалившись в дом и оступившись, разбив какую-нибудь вазу (ненужных предметов интерьера стало слишком много). И потом секретарю будет сложно опять уснуть. Так что, прежде чем лечь, лучше уж дождаться соседа. Чтобы не прерывать свой сон — только и всего. Да, лучше дождаться.       Тогда он просидел до самого рассвета за очередной книгой, содержание которой он даже не запомнил. На самом деле Хайтам хотел в очередной раз указать Кавеху на то, какой тот безнадежный алкоголик и неудачник; как сильно достали его ночные похождения и попойки, мешающие здоровому сну секретаря; как много тот должен ему денег за арендную плату. Без этих споров день уже казался прожитым зря. Снова пресным.       Кавеха в то утро он так и не дождался. И не смог нормально работать весь день. Он бы никогда и никому не признался, даже самому себе, что он тупо переживал. Волновался за своего придурка-соседа, как верная жёнушка за своего мужа-алкоголика. А вдруг с ним что-то случилось? Он же мог упасть и сломать ногу. Или на него могли напасть. Из пустынников, изредка наведывающихся в город, получаются отличные грабители, будь они неладны. В этих раздумьях секретарь провел весь свой рабочий день.       А вечером, вернувшись домой, Хайтам обнаружил Кавеха, мирно сопевшего на полу в гостиной. Сначала он думал, что прибьет его на месте. Хайтам весь день переживал за него (и нет, он всё еще не признается в этом, даже самому себе), а этот идиот тут разлегся! А потом Кавех с нежностью произнес во сне:       — Хайтам…       И всё.       И без того трещащий по швам, но так тщательно выстроенный барьер из эмоциональной черствости, безразличия, граничащего в пылу споров с ненавистью, и эгоизма, рухнул от одного звука собственного имени с уст спящего соседа.       Хайтам тогда впервые уложил спать горе-архитектора, оставив на тумбочке воду и обезболивающее. На следующий день секретарь не подал виду, что для него кое-что всё изменилось. Ему пришлось признаться себе в том, что он влюблен. И, судя по всему, довольно давно.       Ему пришлось признаться себе и в том, что он не безнадежный эгоист, как считал раньше. Его эгоистичность заканчивалась там, где начинался Кавех. И сегодня, найдя на пороге своего дома газету, раскрывающую главный секрет его соседа, аль-Хайтам, не раздумывая, отложил все запланированные дела, чтобы выяснить, кто стоит за этим наглым вторжением в частную жизнь.       Хайтам закрыл входную дверь так же бесшумно, как и ранее комнату Кавеха. Было всё еще раннее утро, прохожих на улице было мало. Пока что добрая часть горожан Сумеру спала и была не в курсе всех проблем архитектора. Но конфисковывать тираж было уже поздно. Делу это не поможет — многие ранние пташки уже успели прочесть свежий выпуск «Паровой птицы», а те, кто еще нет, узнают всё из слухов, которые наверняка уже начали расползаться среди тех торговцев на Большом базаре, что принимались за свою работу с рассветом.

***

      Кавех нашел Шарлотту очень быстро. К ней его привела чистая случайность — он зашел в кафе Пуспа, чтобы выпить чашечку кофе, а в итоге наткнулся на виновницу всех его бед. Да еще и в компании аль-Хайтама.       Он мгновенно вспомнил события прошедшей попойки и то, как жаловался на жизнь новой знакомой, которую зачем-то привел с собой Сайно. Теперь, приметив у нее на поясе фотокамеру, а в сумке торчащий блокнот, Кавех осознал, что Шарлотта и есть та журналистка, которая написала о нем статью. Вот почему публикация произошла так быстро. Информации не нужно было доходить до Паровой Птицы — она с самого начала была в распоряжении газеты.       Но что здесь делает Хайтам? Кавех притаился, спрятавшись за углом в коридоре, ведущем в подсобку. Вот Шарлотта передает какой-то большой конверт секретарю, а он ей в ответ — целую сумку. Что в ней было? Неужели Хайтам решил его продать? Продать и добить какой-нибудь новой грязной статьей от желтушной писаки Шарлотты в желтушной же газетенке.       На глазах выступили слезы.       Предательство жгло. Разъедало кислотой изнутри. Болело нестерпимо. Кавех развернулся и опрометью бросился из Пуспы. Бежать. Бежать от предательства и боли куда подальше.

***

      — Прекрасно. С Вами очень приятно иметь дело, госпожа Шарлотта. Думаю, что будет лучше для всех, если следующий материал уже никогда не увидит свет.       — Гарантирую, господин секретарь. От меня Паровая птица такой статьи не дождется. Надеюсь только, что ваш… кхм… друг не станет больше разбалтывать направо и налево свои секреты первым встречным. Я — это лучшее, что с ним случилось. Мог бы попасться менее сговорчивый журналист, или тот, кто, к примеру, начал с огласки более пикантных подробностей.       — Я Вас понял. Всего хорошего, госпожа Шарлотта.       — И вам, господин аль-Хайтам.       Секретарь вышел из кафе Пуспа и направился к дому. По его расчетам Кавех уже должен был проснуться.       Войдя в дом, Хайтам сразу понял, что архитектор не спит. Вокруг творился хаос, а посреди гостиной стоял огромный чемодан. Кавеха нигде не было видно, зато из его комнаты доносился какой-то шум.       Хайтам тихонько приоткрыл дверь и увидел архитектора, яростно выкидывающего все свои вещи из шкафа на кровать.       — Позволь узнать, чем ты сейчас занимаешься? — устало и по-привычке немного язвительно спросил секретарь у Кавеха.       Тот в ответ бросил на него яростный взгляд заплаканных глаз.       — Неужели не видно? Я съезжаю, — процедил Кавех сквозь зубы. Он не кричал, как делал это по своему обыкновению.       — Ты решил сменить место жительства только потому, что какая-то журналистка написала о тебе статью? Очень, о-очень умно, Кавех. И куда же ты отправишься?       — Какое тебе дело до того, куда я отправлюсь. Ты же того и добивался, когда передавал сегодня компромат на меня этой Шарлотте в кафе Пуспа. Ей, видимо, мало того, что разболтал ей я сам, и она решила, что можно серию статей обо мне выпустить. А ты, продажная сука, решил подзаработать. Продать своего ненавистного соседа с потрохами и отдать его на съедение этой журналисткой акуле. Как будто мало тебе моры! Но ведь это еще и прекрасная возможность от меня избавиться, да, Хайтам? — горячие слезы стекали по щекам прямо на тонкую рубашку. Кавех сорвался на крик, надрывая голос на фальцет.       Что. Он. Блядь. Несет?!       — Ты совсем свихнулся, Кавех? — голос Хайтама, напротив, от злости становился только тише и ниже.       — Это я-то свихнулся?! — вскинулся архитектор. — Это ты гребанный предатель!       — Я, мать твою, выкупил у нее материал, про наши с тобой тайные отношения!       — Ты, — начал было выкрикивать новое оскорбление Кавех, но остановился на полуслове. — Что?       Хайтам сорвался с места и притянул ненавистного архитектора к себе, впиваясь в него губами.       — Ты что, бл… — промычал Кавех, безуспешно уворачиваясь от Хайтамовских губ.       — Заткнись. Просто заткнись.       Хайтам крепко держал Кавеха в своих руках, жадно сцеловывая соленые слезы на его щеках и губах. Он не мог и не хотел больше терпеть этот гребанный узел, скручивающийся внизу его живота каждый раз, когда архитектор начинал на него орать. Ему необходима была развязка. Может, если он просто трахнет Кавеха, то вся его одержимость пройдет?       Это вряд ли.       Кавех перестал сопротивляться. Теперь уже его мягкие губы отвечали на поцелуи, а руки, вместо того, чтобы отталкивать, притягивали секретаря ближе.       Хайтам толкнул архитектора прямо на кровать, заваленную всем содержимым его шкафа. Навалившись сверху, он принялся целовать его везде, куда только мог дотянуться. Губы, лицо, шея. Рубашку — долой. Резко дернув, Хайтам откинул остатки шелковой тряпки куда-то в угол. Ключицы, плечи, грудь. Целовать-целовать-целовать.       Кавех горел. Горел в руках ненавистного — но такого-сука-любимого — соседа. Он выгибал шею, подставляя её так, чтобы Хайтаму было удобнее метить его своей грубой лаской, оставляя лиловые следы зубов и засосы на бледной коже. Он выгибал спину, чтобы Хайтам крепче прижимался к его груди, когда облизывал и прикусывал его соски. Кавех горел и плавился от дикого, ненормального, иррационального желания.              Сука. Хайтам ведь даже не извинился перед ним. Какого черта тогда Кавех сейчас так беспорядочно гладит, хватает его своими руками, притягивая ближе, негласно моля о большем.       В голове Хайтама стучало: «хочу-хочу-хочу». Он не сопротивлялся. Когда рука Кавеха скользнула под его рубашку, оглаживая его торс, с губ сорвался животный рык. Сейчас он желал только одного — обладать.       Руки сами потянулись ниже, легко находя ширинку легких брюк архитектора. То, как он приподнял бедра, помогая Хайтаму, вмиг свело секретаря с ума, и он одним движением стянул с Кавеха штаны вместе с нижним бельем.       — Ты безупречный, — шепнул Хайтам на ухо архитектору, пожирая глазами его обнаженное тело. От этих слов и горячего дыхания секретаря Кавеха бросило в дрожь.       Рука Хайтама потянулась ниже, обхватывая член своего новоиспеченного любовника. Кавеху казалось, что только лишь от одного движения он кончит, но еле сдержался. Неспешно проводя ладонью вверх-вниз, Хайтам сорвал первые стоны с губ архитектора.       Такие сладкие стоны.       — Кави, я прошу тебя…       Договорить ему не дали — Кавех сам перевернулся на живот, выпячивая задницу перед Хайтамом. Так пошло. Хочу-хочу-хочу.       — Смазка в тумбочке, — сипло проговорил Кавех.       Словно загипнотизированный, Хайтам открыл ящик, достал оттуда баночку с густой жидкостью, окунул в нее пальцы. Раздвинул упругие ягодицы своего партнера.       Кавех нетерпеливо поерзал. Ну же!       Хайтам, как бы ни ненавидел любил Кавеха, вовсе не хотел причинять ему боль. Поэтому он медленно ввел в него всего один палец, постепенно растягивая кольцо мышц.       Стон. Сладостный. Прекрасный. Такой, сука, желанный. Стон снова сорвался с губ Кавеха, напрочь вынося мозг Хайтаму. Он добавил второй палец. Как же, блядь, хотелось уже заполнить его собой.       В ответ на второй палец Кавех так восхитительно-сексуально прогнулся в пояснице. «Безупречный. Он весь — безупречный. Сука. Ненавижу». Укусив его за загривок и оставив алеющий засос у основания шеи архитектора, Хайтам накрутил его волосы на кулак и потянул на себя. Добавил третий палец, мягко проходясь по простате.       — Бля-я-ядь, Хайтам, — проскулил Кавех.       Его трясло от нетерпения. Он горел адским пламенем, надеясь только, что Хайтам развеет его пепел по ветру в каком-нибудь приятном месте, а не сметет все в дальний угол комнаты, даже не воспользовавшись метлой. Еще чуть-чуть и он позорно изольется, так и не приступив к самому главному.       — Я готов, хватит осторожничать, — почти прокричал Кавех, когда секретарь в очередной раз так чувствительно прошелся по простате, что из глаз брызнули слезы, а с члена начал обильно выделяться предэякулят.       В ответ Хайтам осторожно вытащил свои пальцы. Чувство опустошенности досаждало архитектору недолго — секретарь мгновенно освободил свой член от штанов и белья, обильно смазал его смазкой и вошел сразу почти на всю длину.       — Ха… — выдохнул Кавех. Из него словно весь дух выбили.       Хайтам начал двигаться, не спеша подстраиваясь под Кавеха, желая избежать любого дискомфорта. Архитектор немного неприятно сжался вокруг него во время нового толчка.       — Расслабься, Кави. Ну же…       Ласково. Хайтам никогда не говорил с ним так. Это сносило крышу. Хайтам был внутри него, а Кавех вот-вот кончит только от одного его голоса. Слабак.       Кавех снова выгнулся в спине, глубже насаживаясь на член Хайтама, который снова наматывал на кулак золотистые волосы. По плечам и спине секретаря стекал пот — и какого черта он не снял рубашку вместе со штанами?       Новый толчок — такой, что Кавех снова почти выкрикнул ненавистное любимое имя. Еще-еще-еще. Секретарь задел простату:       — Блядь, Ха-айтам, — простонал всё-таки его имя.       — Скажи еще.       — Ты… хочешь, чтобы я… тебя… обматерил? — Кавех задыхался. От наслаждения из глаз непрерывно текли слезы, он беспорядочно хватался ладонями за простыни, пытаясь хоть как-то цепляться за реальность.       — Кави, скажи мое имя!       Хайтам ускорился, резко и глубоко вбиваясь в архитектора, жестко втрахивая его в матрас.       — Скажи. Моё. Имя. Кавех, — почти по-слогам приказал Хайтам, еще сильнее потянув его за волосы, обхватывая член архитектора у основания.       — Ты рехнулся?!       — Скажи!       Хайтам ускорился еще больше, задевая простату уже на каждом толчке. Ему было слишком хорошо, но он хотел, чтобы…       — Ох, еще-еще, прошу, Хайтам, — Кавех сдался. — Хайтам-Хайтам-Хайтам…       В ответ раздался протяжный мучительный стон.       — Кави, я почти…       Он отпустил член Кавеха, и тот в то же мгновение взорвался таким ярким оргазмом, что перед глазами словно звезды закружились. Сперма брызнула прямо на скинутую из шкафа на постель одежду, а с губ снова сорвалось хриплое: «Хайтам».       Колени дрожали, и Кавех почти распластался на кровати. Еще пара толчков в разнеженное тело — и Хайтам был на грани.       — Только не в меня, — простонал Кавех.       Хайтам не слушал — он не дал архитектору отстраниться и излился прямо внутрь. Оргазм накрыл такой сногсшибательной волной, что секретарь не чувствовал больше ничего, кроме бесконечного наслаждения и собственного сердцебиения.       Кое-как отдышавшись, он аккуратно вышел. Откинувшись на подушки, он с наслаждением вдохнул.       — Придурок. Сказал же не в меня, — недовольно пробубнил Кавех.       Он, конечно, просто рисуется — Хайтам знает, что ему понравилось.