Это прощание

В супермаркете я долго разглядываю «Сухой полнорационный корм для взрослых собак». Тридцать три фунта. Псы на пачке дружелюбно скалятся здоровыми белыми клыками и блестят гладкой густой шерстью. Рождественские праздники я проведу с семьёй Гарри, так что, если я не оставлю Сириусу еду, то едва ли он найдёт, чем питаться. Но собачий корм? С другой стороны, да, не по-человечески, но это лучше крекеров, это полнорационное питание, в конце концов. К тому же, с потрясающим сроком годности в 457 дней. Можно будет просто насыпать в большую миску, и тогда он точно не останется голодным. — Привет! Я поворачиваюсь, сбоку стоит хорошенькая девушка и внимательно изучает мое лицо. Привычно натягиваю дружелюбную улыбку, вспоминая, что сейчас я в своей рабочей внешности, соответственно, и узнать меня вполне реально. И она, словно легилимент, отвечает на мои мысли: — Я вас где-то видела! — Правда? — в последнее время я почти всегда хожу с лицом Сифра Кэмпбелла, но именно потому что он самый неуспешный из моих образов. Снялся года три назад в рекламе детского питания и подгузников, а дальше карьера как-то не пошла. — Да, может, вы есть в тик-токе? — Нет, думаю, я вам просто кого-нибудь напоминаю, — качаю я головой, — тик-ток я только смотрю. — Ну ладно! Может, вам что-нибудь подсказать? — Подсказать? — переспрашиваю я и только тогда замечаю ее желтую футболку консультанта. — Нет, я как раз выбрал. Пакет корма оттягивает руку, я дохожу до кассы, почти не думая, насколько это странное решение кормить его собачьим пайком. Месть ли это? Определённо месть. Обратит ли он внимание на то, что жрет? Определённо нет. Ему будет не до того. Расплачиваюсь картой и, отойдя в сторону, облегчаю вес пакета заклинанием. Телефон вибрирует в кармане джинсов, я принимаю вызов. — Тед, привет, — голос Джеймса звучит спокойно, но я прекрасно знаю, что пользоваться телефоном он не любит, хоть и умеет. А раз звонит, значит, что-то важное. — Слушаю, ты как? — Я буду ночевать у тебя, ладно? — выдыхает он. Я стискиваю лямки пакета. Можно ли было придумать время для визита ещё неудачнее? Едва ли. Новолуние завтра, а ждать ещё месяц вряд ли хороший план. — Заебись, — выдавливаю я как можно бодрее. — Аппарируй минут через десять.Я пока не дома. В торговом центре нужно дойти до туалета. Джеймс угукает, но трубку не сбрасывает, тихо сопит. Я молчу, то ли жду что скажет он, то ли опасаюсь выдать своё раздражение. Вглядываюсь в указатели в поисках заветного W. С тех пор как тетя Гермиона провела закон о запрете аппарации на улицах больших городов, осталось очень немного мест, где это можно делать без риска спалиться перед камерами. Вот так аппарация стала туалетным способом перемещения. Так обычно шутим мы с Джеймсом. — Я думаю, мне не подходит аврорат, — наконец-то грустно говорит трубка. — Ух, я уж думал ты этого не признаешь. — Надеюсь, это звучит как наши обычные подъебеки, а не как «Я тебя, конечно, люблю… ебать, но ты пиздец не вовремя». Очереди нет, я оглядываю двери в поисках свободной кабинки. Щёлкаю шпингалетом, накладываю на него чары отложенного отпирания. — Да, Мерлин, бесишь пиздец, у меня мировая трагедия, а ты… — в голосе слышится улыбка, я перевожу дыхание. — А я тебе говорил. Не нужно было оправдывать ожидания Гарри. — Я правда думал, что это к лучшему! Это же серьёзная профессия. — Ага, — я стараюсь убавить ехидство в голосе, но все равно прорывается, — Отличная профессия для сына героя магической Британии. — Ничего не слышу, у меня нажалось что-то ухом. Бесит всё. Короче, я аппарирую! Он сбрасывает вызов, я прикрываю глаза. Все нормально, просто так вымотаю его за ночь, что он проспит до вечера. Или, в конце концов, сонные чары ещё никто не отменял. Потом несколько секунд меня плющит и колбасит в воронке аппарации, и вот я приземляюсь у крыльца дома. Джеймс уже там, стоит в своей дурацкой красной форменной мантии стажера, слегка морщится — он не любит, когда я не похож на себя — и вяло машет рукой. Снег приятно скрипит под моими ногами. — Сириус не будет против гостей? Я не вздрагиваю, вручаю ему пакет корма и лезу в рюкзак за ключами. Джеймс странно хмыкает, явно прочитав надпись. — Он в последнее время редко бывает дома, а тем более, в человеческом облике и здравом уме, — звучит легко и насмешливо, словно бы это нормально, что волшебник почти все время проводит в своей анимагической форме. Наконец-то я нахожу ключи, замок щёлкает, дверь подаётся. — Хреново, — Джеймс заходит следом за мной, пятка о пятку скидывает обувь. — Ты серьёзно кормишь его этим? Я захлопываю дверь, ветер с улицы напоследок задувает снега с крыльца. — Ещё не знаю. Будешь ужинать? — Этим? — он приподнимает пакет, а затем и бровь. Я почему-то ржу, тяну его на себя, он отворачивает голову, губы щекотно мажут по холодной гладкой щеке. — Сосаться я буду только с самим тобой, хотя жопка тут ничего так, — он утешающе хлопает меня по заду. Я вдыхаю запах его шампуня, такого же, как у меня. Три в одном. Чтобы и жопу помыть, и голову, таки ещё и волосы блестят. У Джеймса блестят. Все же хорошо, что он пришел. Не хватало сейчас ещё весь вечер провести наедине с мандражом и паранойей. — Значит ужин откладывается, — я ловлю его запястье. Мы поднимаемся на второй этаж сразу в гардеробную. Вдоль стен икеевские комбинации PAX с одеждой для других меня. Честно говоря, за организацию пространства я чувствую чуть ли не большую гордость, чем за три относительно успешные попытки актерской карьеры. У двери письменный стол, над ним зеркало и доски с приколотыми фотографиями. Удобнее лепить нужное лицо, когда не просто представляешь его, а имеешь чёткий пример перед глазами. Джеймс садится на подоконник, мантию сбрасывает неряшливым комом на пол: — Почему все так сложно? — Это жизнь, — вяло соглашаюсь я, практически утыкаясь носом в зеркало. Я всегда начинаю с самого трудоемкого. С головы. Сифр выглядит типичным ирландцем: темно-русые волосы, рыжеватая борода, вытянутое узкое лицо. Мое вроде как настоящее лицо неподвижно смотрит с фотографии. Пишут, что вернуть свой облик проще. Наверное, проще, но когда с семи лет потихоньку меняешь лицо, чтобы бабушка говорила, как ты похож на маму… А Сириус спорил с ней, мол, на папу ещё больше. А потом мне хотелось быть похожим на Сириуса и нравиться девушкам. Эти два пункта, как ни удивительно, совпадали идеально. В общем, в этом случае уже к пятнадцати годам просто страшно узнать, как на самом деле ты выглядишь. Что, если ты не похож на папу, не похож на маму, а может, ещё и страшен, как смертный грех. И вот тебе двадцать пять. От лица, похожего на Сириуса, тошнит, свое по-прежнему страшно увидеть, и ты целыми неделями живёшь в облике очередного выдуманного мужика. — Мне иногда кажется, что я ненавижу отца. — с мрачной торжественностью произносит Джеймс. — Я ненавижу отца, — говорю я спокойно. — Ладно, — Джеймс несколько секунд медлит, — да, ты ненавидишь отца, а просто я злюсь на него, но люблю. — Ты говорил с ним про аврорат? Лицо готово. Я стягиваю толстовку сразу с футболкой, потом джинсы и трусы. Джеймс пялится с максимально скучающим видом. Я достаю телефон и листаю альбом со своими нюдсами. Встаю перед зеркальной дверью шкафа. — Говорил. Член можешь оставить этот. Я фыркаю: — Это дохлая лягушка, а не член. Не вредничай, ты не знаешь ничего о нем. — Неужели ты не приделал бы этому своему актеру порно причиндал побольше? — Джеймс вскидывает бровь. Я приподнимаю свою в ответ. — Да, самое то, что нужно для съёмок с младенцами и детским питанием. Так что сказал Гарри? Джеймс сразу киснет. — Сказал, что поддержит любой мой выбор, но ты бы видел его лицо. По сути, это «мать и Гермиона цитировали мне слишком много книжек хорошего родителя, поэтому я знаю, что орать, как сильно ты проебался, не стоит». В зеркале тем временем уже отражается знакомое мне тело: бледное, длинное и худощавое. Джеймс спрыгивает с подоконника, обнимает со спины, ловит мой взгляд в отражении. — Тебе не страшно, что в магическом мире у тебя, по сути, нет профессии? — Думаешь, как сильно я разочаровал Гарри? — я подмигиваю ему и меняю цвет волос на любимый бирюзовый. — Очень сильно. — Джеймс улыбается, чмокает в плечо прохладными губами. Ерошит волосы на затылке, гладит шею, и с нажимом тыкает у самой кромки волос. — Здесь забыл родинку. — Мне иногда кажется, что ты ее просто придумал. — Я уже тоже не уверен. Мы смеёмся, Джеймс толкает меня к шкафу, голую спину холодит зеркало, а сухие губы горячо (в смысле, страстно, так-то они тоже холодные) прижимаются к моим. Я залезаю ему руками под футболку, глажу вздрагивающий от смеха живот. Он тем временем пиявочно присасывается к шее, ладонями зарывается в волосы. Взгляд вдруг цепляется за черноту в окне. Синий снег, сумеречные кляксы деревьев и они. Мне все время мерещатся черные собачьи силуэты. Ладонь Джеймса соскальзывает по спине к заднице, мягко сжимает ягодицу. Мне кажется, что они следят. Хотя едва ли им есть дело до моей личной жизни. Конечно, нет. Если бы было, Сириус хотя бы появлялся бы в доме. Но, может, они знают? Может, волк как-то объяснил ему, почему не стал есть мясо? Вряд ли, конечно, он мог сказать: «Сириус, твой ребёнок мариновал мясо с аконитом и хотел отравить меня». Горячее дыхание Джеймса опаляет пах, и я наконец-то выплываю из мыслей. А он отстраняется, кидает красноречивый взгляд на то, что не встало, потом кидает мне футболку и трусы, а затем кидает уже меня: — Раз ты не хочешь, я пойду на кухню и пососу что-нибудь более питательное. Я машинально улыбаюсь, ловлю вещи Сифра, впрочем, они мне великоваты. Кладу их обратно на стул и лезу в шкаф за пижамой. Тёплой оранжевой пижамой, которая так мягко, так потрясающе офигительно ощущается на теле. Я концентрируюсь на чем угодно только бы не думать о черноте окна и тех, кто смотрит. Не думай. Это тупо паранойя. Страх из ниоткуда. В животе урчит, пальцы ног замерзли, и слегка ноет засос-укус на шее. Метаморф, преображаясь, сжигает дохуя калорий, вероятно. Честно, я бы не отказался от какого-нибудь подробного магловского исследования. Магия противоречит их знаниям физики, химии и биологии, но у всего же есть своя логика и законы. Им просто не хватает информации, чтобы это вычислить. Я спускаюсь на кухню и говорю об этом, пока Джеймс моет и режет картошку. А сам тем временем закидываю на сковородку два куска свинины. — А ты не можешь оставить им мясо под чарами стазиса? — вдруг спрашивает Джеймс. Видимо, собачий сухой корм так и не даёт ему покоя. Конечно, нельзя же так со своим выжившим из ума опекуном. — Тогда можно хоть на неделю уезжать, и ничего не испортится. Я красноречиво морщусь, пока мозг вяло придумывает отмазку: — Волк плохо реагирует на мою магию, он ее боится. И Сириус из солидарности не жрет. Джеймс закидывает картошку на сковородку, она шипит и плюётся маслом. Ещё и сразу начинает пахнуть не только умопомрачительно мясом, но и картошечкой. — Наверное, Ремус может как-то чувствовать твой настрой, думаю, это отражается на магии? — Волк может чувствовать мой настрой, да, наверное. Не зови его Ремусом. Джеймс притягивает меня к себе, крепко прижимает, поглаживая лопатки: — Не думай, что все так плохо. Ты же знаешь, к зиме у Сириуса бывают очень сложные эпизоды. Но он возвращается всегда. Я сглатываю склизкий ком в горле: — Джеймс? На секунду я хочу признаться в том, что собираюсь сделать, но лишь на секунду. Джеймсу не понравится жить с этим знанием. — Да? — В последний раз я видел Сириуса человеком в июле. Он перестал превращаться. Он возвращается, но, блядь, собакой возвращается. Жрет вместе с волком и съебывает в облачные дали. Джеймс рвано вздыхает. Я выпутываюсь из его объятий, снимаю мясо с огня, плюхаю сковороду на доску. Джеймс молча достаёт из холодильника лимон, режет пополам и выжимает над мясом. Молча мешает картошку, накрывает крышкой. Достает вилки. — Я с ним попробую поговорить, — он ловит мое лицо в ладони, смотрит нежно, глаза у него, как жженый сахар — светло-карие. Как у Джинни. Может быть, от этого такие до боли родные. — Джейми, — невольно вырывается у меня, Джеймс дергает уголком губ. — С ним невозможно разговаривать, я не уверен, что он вообще воспринимает что-то. Я пробовал. Много-много раз. Дохуя раз. — А если… — начинает Джеймс, но я подаюсь вперёд и кусаю его в губы. — Давай не будем об этом говорить, — прошу я — и вопреки своим словам продолжаю, в конце концов, кому кроме Джеймса я могу доверить свои страдания? — Иногда я думаю, всем бы было лучше, если бы Беллатрикс тогда убила и отца. Он сжимает мои пальцы, слушает, склонив лохматую голову. — Есть лишь волк, а человека нет. Человек погиб, волк остался. Но Сириус этого не видит. Глаза у Джеймса влажно блестят, он качает головой, нервно облизывает губы и шепчет: — Но, Тедди, а если человек заперт в волке? Мы же не знаем наверняка, может, он где-то там и остался. — Милосерднее было бы его убить. — я надеюсь, что он меня поймёт. Но он не понимает, Джеймс ещё более рьяно качает головой. — Дело ведь не в волке, дело в том, что Сириус выбрал не тебя, а тень своей прошлой жизни. Своего друга юности, а не ребёнка этого друга. Но я же не ждал, что он будет торчать со мной целую жизнь? Дело как раз в волке. Не станет волка — Сириусу придётся куда-нибудь вернуться. Например, в реальность. Не век же ему воображать себя школьником-анимагом, бегающим по лесам с приятелем-оборотнем. Я закрываю лицо руками. — Вместо аврората ты хочешь пойти в психологи? — Если тебе это поможет, — соглашается он, и дальше мы совсем не разговариваем. Я жую мясо, потом жую картофель, потом шоколадку с чаем. И все вкусное, и мир не теряет красок, как бы муторно ни было на душе. Джеймс вытаскивает несколько шариков сухого корма и катает их в ладони. Это и вправду не дает ему покоя. Он ловит мой охуевающий взгляд и закидывает их в рот, бодро жуёт. — Сухарик со вкусом паштета и чем-то таким кислым. — говорит он, проглотив. — Я больше не буду с тобой целоваться. — вру я. Джеймс насмешливо улыбается: — Жаль, с другой стороны, тогда не придётся послезавтра окончательно разочаровывать отца. — И что же ты собирался ему сказать? Что спишь со мной время от времени? Джеймс протягивает руку, накручивает бирюзовую прядку на палец, слегка тянет на себя. — Да, наверное, это. Других предложений пока же не поступало. Как же хорошо, что он такая самоуверенная кобелина. Я улыбаюсь ему, он улыбается мне. И вроде какие намёки? Все уже сказано прямым текстом, но стрёмно пиздец. — Пожалуй, лучше нам встречаться, а не время от времени трахаться. — Да, звучит как-то приличнее, типа, мы любим друг друга, а не просто решили их постебать инцестом. — Да, против любви не попрёшь же. — отвечаю я, чтобы у него, пусть и такого самоуверенного, не осталось сомнений. — Нас точно простят, поймут, и прочее по списку.

***

— Почему ты никогда не ходишь на кастинги в своей внешности? — Думаешь, я для этого подхожу? — отшучиваюсь я. Но Джеймс упорно вглядывается мне в лицо, вес его тела охуительно приятно давит на бедра, я прикрываю глаза. — Может, все же будем трахаться? Он пожимает плечами, сползает с насиженного места и разводит мои ноги. — Ладно, — говорю я и закидываю пятку ему на плечо. — Я и не спрашивал, — фыркает Джеймс и с очень серьёзным лицом тыкает палочкой мне под яйца. Потом ещё раз и ещё. Я почти начинаю ржать, когда по жопе и тому, что внутри жопы, проносится холодок. — Получилось? — с облегчением уточняет Джеймс. Я ехидно смеюсь: — Это успех, Джеймс, всего с третьей попытки. Теперь ты понимаешь почему я тебя трахаю чаще? Джеймс щелкает тюбиком смазки, поднимает сахарный взгляд: — Потому что ты у меня первый мужчина, а я весь такой неопытный, податливый, наивный? — Гад, — я закрываю лицо локтем. Джеймс трясётся от смеха и, может, чуток от раскаяния. Нет, все же вряд ли. Он льет мне холодную смазку прямо между ягодиц. А как же заботливо погреть в ладошке? — Так что там с вопросом про кастинг? — хрипло переспрашивает он, проталкивая первый палец. — Разговоры во время секса я, конечно, люблю, но не настолько. — Нет, просто ты послушай, я на днях смотрел с Розой и Лили грустный гейский фильм, и там у героя чисто твой типаж. — Тимоти Шаламе? — не удерживаюсь и уточняю я. — Я не помню имя. Может быть. Нужно ещё смазки. — Давай. В фильме был персик? Джеймс ржет, а потом, закусив губу, кивает. — И в чем суть. Роза тогда сказала, что сейчас не нужно быть супергероем в трениках, чтобы быть мужественным. Эм, долой токсичную маскулинность. Сейчас ты в первую очередь человек, а не мужчина. И некая чувственность и открытость только приветствуется. — Ты прав, — отвечаю я вместо «Конечно, я это знаю», умилённый его вовлеченностью. — Ну так почему ты не снимаешься в своем настоящем теле? — от переизбытка чувств второй палец он вталкивает резче, я морщусь. Он целует в колено. — Потому что оно ненастоящее! — наконец говорю я. — Не придирайся к формулировкам! В основном теле. Я пинаю его ногой, Джеймс наваливается сверху всем своим токсично маскулинным телом, и со серьезной миной пялится мне в лицо. Я закрываю глаза. — Ты не хочешь говорить об этом? — Надо же, ты догадался. — Ладно, — вздыхает Джеймс и лижет меня в губы, — не лезу. Я обнимаю его за шею и какое-то время мы примирительно слюняво целуемся. На одну руку Джеймс упирается, а вторая почти сразу уползает куда-то в район наших пахов и там очень уместно обосновывается. Сразу на обоих членах. Мне хочется сказать что-нибудь тупое в духе «Спасибо, что наконец-то вспомнил о моем члене, дружище». Но плоть о плоть трется слишком горячо и скользко, а пальцы у Джеймса приятно мозолистые. Его влажное дыхание смешивается с моим. Мы больше не целуемся, просто дышим. Я приоткрываю глаза и пялюсь на его милую морщинку между бровей, на покусанную мной губу, на зажмуренные глаза, на капли пота на лбу. Шея у него тоже мокрая, но, скорее, от влажных волос, чем от пота. Он сжимает кулак ещё сильнее. Я дёргаюсь, пытаясь отстраниться, но поздно: меня скручивает судорогой оргазма, и сперма выплёскивается нам на животы. — Куда?! Как я трахать тебя буду, если ты кончил? Джеймс возмущенно хлопает глазами. Иногда я забываю, какой он милый смущающийся мальчик. — Так и будешь. — Но ты же теперь не возбужден, это как-то эгоистично? — Ты меня спрашиваешь или утверждаешь? Я, тяжело дыша, поднимаюсь на подрагивающих ногах и, не слушая его грустные стенания, усаживаю Джеймса край кровати, а потом нащупываю член и медленно опускаюсь сверху. Джеймс охает и прижимается губами к скуле. — Очередные плюсы в том, чтобы быть метаморфом. Ты сам повелитель мышц своего ануса. — хмыкаю я. Джеймс тут же хохочет, вцепившись мне в бока. И вот в такие моменты я чувствую себя двадцатипятилетним стариканом, совратившим малолетку. Я прыгаю на его члене, а он ржёт над словом «анус», как детсадовец над «попой». Интересы и потребности выросли, а юмор остался тот же. Он и кончает спустя пару минут, все ещё хихикая, потом откидывается на кровать, утягивая меня за собой, и вдруг выдаёт: — Две родинки должны быть над правой коленкой. Одна побольше, а другая совсем маленькая и почти как веснушка. Я нашел колдографии, там тебе лет десять, так что они должны быть настоящие. Ты ведь не мог тогда менять внешность целиком. Я киваю, и в носу вдруг щиплет, в глазах мутнеет. Будут ему родинки. В горле нарастает болезненный ком. Так ещё и сперма неприятно вытекает из ануса. — Я не хожу так на кастинги, потому что если стану, то эта внешность станет просто рабочим образом. И придётся признать, что это не я. — А увидеть настоящую ты не хочешь? — Джеймс чмокает меня в лоб, его теплая ладонь лениво скользит по потной спине, рисуя какие-то узоры. Слезы предательски капают ему на плечо. — Дети оборотней чаще всего похожи на родителя-оборотня. — ко всему прочему, нос закладывает, и выходит какой-то дурацкий гнусавый тон студента-заучки. — Я наверняка копия Ремуса. Не то чтобы были реальные исследования, но все знакомые оборотни так говорят. — Ну он был вроде красавчиком, не Сириус, конечно, но… Дать футболку, высморкаешься? Я высмаркиваюсь в его футболку. — Наложи очищающие. Он догадывается, что я не только о футболке, и вскоре мы лежим под одеялом чистые и теплые. И я засыпаю, едва успев поставить будильник. Нельзя забывать, какой завтра день.

***

Пробуждающие чары срабатывают в семь утра, а в семь ноль пять гудит будильник на телефоне. На улице ещё темно. В доме слышно только тихое дыхание Джеймса. Я целую его прохладное плечо. И понимаю, что хочу спокойное Рождество с чистой совестью, Джеймсом и наверняка истерикой Гарри от радости за наши с его сыном отношения. В конце концов, хватит себе врать, убийство, пусть даже формально зверя, наверняка выбьет меня из колеи. Вопрос волка определенно стоит отложить до следующего новолуния. В новолуние зверь спокойнее всего. Это выяснили в первые шесть лет в Мунго. И именно в это время бабушка водила меня посмотреть на волка. Она не говорила что-то в духе «Тедди, он твой отец», но я почему-то понимал это и так. Джинни читала мне много сказок, даже маггловских, где герои превращались в зверей и наоборот. Ответов они не давали, но мама была красавицей, а папа чудовищем. Красавица полюбила чудовище, и он превратился в прекрасного принца. На этом сказка заканчивалась. Но что станет с принцем, если красавица умрет? Я рассказал это бабушке, она расплакалась и сказала, что отца прокляла злая волшебница. А злой волшебницей оказалась ее собственная сестра, прямо как в сказках. Волк был неуправляем и непредсказуем. Он рычал на всех и бился о прутья своей решётки. А в новолуния лежал и тихонько скулил, но стоило подойти ближе, сразу скалил желтые зубы и вздыбливал шерсть. Когда мне было шесть, Гарри притащил к нам домой ободранного полубезумного мужика, хохочущего и рыдающего одновременно. Сказал, что не верил, что такое возможно. Что он жив и вернулся. Бабушка тогда заплакала. Она редко плакала, только когда дело касалось моих родителей. Я сидел в углу и очень надеялся, что он не мой отец. Мужик оказался Сириусом, кузеном бабушки. Он остался жить у нас в гостевой на первом этаже. Андерсен писал, что проклятие злой мачехи (равноценно ли это проклятию злой сестры?), обратившей одиннадцать ее братьев в лебедей, Элиза сняла, приняв обет молчания и сплетя одиннадцать рубашек из крапивы голыми руками. Боль от крапивы терпеть я мог, другой вопрос, как из этого вообще возможно сплести одежду. Бабушка и Гарри имели привычку отметать все мои идеи, а Джинни была на сборах. И тогда я пошёл к Сириусу. Доски ледяные, я призываю пижаму из ванной, где мы ее вчера бросили, одеваюсь и, напоследок насладившись видом лохматого затылка Джеймса, выхожу. Спускаюсь по лестнице, привычно перепрыгивая скрипучие ступеньки. Бабушки нет уже пять лет, а я до сих пор перепрыгиваю. Сириуса нет здесь уже практически год, но я часто вдруг нахожу себя в конце коридора с занесенной для стука рукой. За год я так ни разу и не решился ни зайти, ни постучать. Тем более, зачем стучать? Его там нет. Сегодня я собирался убить волка, войти в комнату Сириуса должно быть попроще. Дверь легко поддаётся. В первый момент комната кажется филиалом библиотеки. Никому не нужной пыльной библиотеки. Я переступаю порог. Тогда я безумно хотел спасти отца и верил, что это возможно. Сириус сказал, что рубашка из крапивы — это сказка, но он обязательно найдёт другой способ. Другого способа нет. Нет никакого. И больше всего я жалею, что тогда попросил его о помощи. Может, он не стал бы так одержим? Или надо было найти способ помешать ему забрать волка из Мунго? Я рисую на слое пыли на столе и куче стопок разных книг, которые громоздятся везде, где только можно: на полу, обеих тумбочках, письменном столе, журнальном столике и даже на кровати. Он постоянно читал. Рисую члены, знаки вопроса, закорючки, зачем-то пишу имя Джеймса, пририсовываю сердечко. За окном все светлее, небо бледно-голубое, слегка мутное. Прошедший ночью снегопад превратил лужайку у дома в иллюстрацию с рождественской открытки. Ель, растущую прямо возле крыльца веранды, так засыпало, что она перестала выглядеть облезшим нимбусом. Фоткаю на телефон это великолепие и плюхаюсь на постель, сразу расчихиваюсь в клубе пыли. И таки лезу за палочкой и избавляюсь от пыли заклинанием. В одной руке мобильник, в другой волшебная палочка. Все-таки это лучше сочетание. Чудится запах Сириуса, я утыкаюсь носом в подушку. Зачем он искал способ вернуть мне отца, если он сам уже был мне как отец. Почему я не решился сказать ему, прежде чем он окончательно двинулся умом? Может, ещё есть шанс.

***

Я распахиваю глаза, в лицо лезет колючее, по-зимнему яркое солнце. Уснул. На дисплее высвечивается 10:50. С удивлением нащупываю оранжевый плед из моей комнаты, которым кто-то меня укрыл. В первую секунду что-то во мне дрожит и надеется, что Сириус вернулся. И все же это, наверное, был Джеймс. Больше просто некому. Небо в окне чистое и яркое. Распогодилось-таки. А Джеймс действительно проснулся и теперь сидит на крыльце веранды — ярким красным пятном посреди зимней белизны. На лужайке перед вьются темные силуэты двух псов. Вернее, пса и волка. Я подскакиваю к окну. Сердце словно кто-то стискивает в безжалостном кулаке. Сириус все же здесь. Чистое ещё утром полотно снега истоптано отпечатками звериных лап. Интересно, потрудится ли он обратиться в человека, чтобы высказать все, что думает по поводу рациона в виде собачьего корма? Или так покусает? Или даже обратит внимание? Джеймс вдруг поднимается, скидывает мантию, замирает, раскинув руки. А потом его тело текуче сжимается, и на снегу появляется третий собачий силуэт. Я пытаюсь вдохнуть. Я пытаюсь позвать и закричать, а они вереницей мчатся куда-то к мягкому заснеженному лесу. Рыдания вместе с первым болезненным вздохом прорываются, только когда они окончательно теряются вдалеке. Меня трясёт. Самая моя большая часть лежит в истерике на пыльном полу, размазывает по щекам слезы, вторая моя часть, спокойная и собранная, ехидно отмечает, что такое меткое попадание в потаенные страхи удаётся только боггарту. И все же это не боггарт. И не сон. Не готов отметать вариант серьезного психического расстройства, но прежде таких галлюцинаций не видел. Пора с этим разбираться. Моя рыдающая часть хочет сдохнуть прямо тут, моя рациональная часть знает, что придётся убить сегодня. Дальше проще: взять в гардеробной серебряный кинжал, отыскать в кладовке старую метлу, надеть тёплые носки, обуться, застегнуть пуховик и выйти в ослепляющий зимний день. В голове играет что-то торжественное и мрачное. Я чувствую себя не в себе, не в смысле безумия, а так, словно это все игра. Настоящий я двигаю пальцами на джойстике. Делает выборы, которые никак не повлияют на его настоящую жизнь. Миссия, которую не хочется проиграть. Слабые места оборотня, как у обычного волка. Передние лапы. Горло. Нос. Узор следов чёткий глубокий. Спасибо вчерашнему снегопаду. Кинжал в кармане тёплый, как кровь, и такой острый, что, проведя по нему пальцем, порез замечаешь только через несколько долгих секунд, по удивительно обжигающей боли. Сую палец в рот, кровь как кровь. В лесу лететь неудобно, но в любом случае это лучше, чем человеческим весом увязать в плотном глубоком снегу. Ветки хлещут по плечам, укутывают облаком ледяной крошки, пальцы словно примерзают к древку метлы. Каждый вдох щиплет нос, выдох оставляет мерзкие капельки конденсата на шарфе, тот влажной прохладой липнет к лицу, но без него, даже такого отвратительного, холоднее. Очередная ветка обдает меня снегом и за ней вдруг открывается небольшая поляна перед местным озером. Вроде на этот пляж Сириус таскал меня почти каждое лето, только, конечно, обходной тропинкой, а не этими буреломами. У кромки льда стоит волк. Вернее, оборотень, поскольку оборотни в два-три раза крупнее обычных волков. У него светлая кремово-серая шерсть с тёмными подпалинами. Он оборачивается и мы сталкиваемся взглядами: его тоскливый орехово-желтый и мой стальной, украденный с лица Сириуса. И такая же стальная, ворованная не пойми у кого уверенность. Я спрыгиваю с метлы, палочка привычно ложится в ладонь, левой рукой нащупываю ребристую тёплую рукоять кинжала. Он делает шаг вперёд. В мохнатом горле свирепо клокочет, из-под сморщенных губ блестят клыки (клыки?!), скорее — четыре кинжала размером с мой собственный и десяток ножичков поменьше. На уроках ЗОТИ мы зарисовывали челюсть оборотня, так вот это точно она. Не то чтобы это имело значение, но не хотелось бы драться с каким-то левым волком. Может же оказаться, что это волк-мутант, а не оборотень. Пуффендуйская дотошность заставляет меня покружить с ним по поляне под аккомпанемент рыка и хруста снега, выглядывая характерную кисточку на хвосте. Дальше оттягивать нельзя, но я никак не могу решить, каким заклинанием его ударить. И начинаю чувствовать весь абсурд ситуации. Логичнее всего кинуть Остолбеней, но что делать с ним, поверженным и беспомощным? Вспороть горло ножиком? Или воткнуть его в тяжело вздымающийся звериный круп? С размаху. Убить его, как Белая Колдунья убила Аслана, с той разницей, что волк не собирается мне сдаваться, но в конце концов, все равно окажется связанным и беспомощным. Однако глупо, конечно, выбрать день, оружие, узнать слабые места противника и не подумать о своих собственных. В ушах стучит кровь монотонно и гулко, словно бьют набатом колокола. Он не нападает. Может, потому что в новолуние куда спокойнее. Может, потому что чует на мне запах Сириуса. Я не нападаю, потому что малодушничаю. Где-то сбоку хрустят, ломаются ветки. Но я не сбиваюсь — старательно протаптываю на пару с волком круг на снегу. Два шага в сторону и наконец-то человек оказывается в поле моего зрения. Сириус. Бледный, лохматый, в черной шубе на голое тело, он выглядит, как рок-звезда с попойки. — Вы чего? — хрипло спрашивает он. Волк глухо рычит. Я крепче сжимаю кинжал. — Где Джеймс? — Тедди, что ты делаешь? — он выглядит таким беспомощным и растерянным, что я почти решаюсь на план Б. Может, и не нужно решать проблему так кардинально, может, в человеческом образе он меня выслушает. Как вообще получилось, что сегодня посреди леса ему взбрело в голову перестать изображать из себя домашнего питомца? — Я купил тебе сухой корм. Для собак, — вдруг говорю я. Сириус запрокидывает голову и смеётся странным сиплым смехом. Кадык на белом беззащитном горле так выпирает, что кажется, что вот-вот проткнет бледную тонкую кожу изнутри. Мы с волком замираем, а потом он наконец-то разрывает круг. В несколько шагов-прыжков подходит к Сириусу и ложится у его ног. И кто чей пёс? — Джеймс говорит с русалками, — Сириус утирает слёзы. — Зачем? — Я не знаю. Сказал, что поручение Луны. Он попросил меня довести его до той стороны озера. Сириус не смотрит на меня, опускает глаза. Волк тревожно скалится, узкие бледные ладони Сириуса успокаивающе зарываются в мех на холке. Даже лежа эта зверюга ему по середину бедра. — А почему он остался здесь? — Это за границей антимаггловского барьера. Рему не нравится рисковать. Приплыли. Он действительно не в себе. Мы молчим. Потом Сириус тихо говорит: — Я догадываюсь, что ты собирался сделать. Только не понимаю зачем. Я думаю, что могу сейчас соврать, мол, ношу серебряный ножик на всякий случай, для самозащиты, и сохранить шаткий мир между нами. Хотя нет. Ни хрена он не поверит. Моя рожа всегда выглядит слегка виновато, а сейчас, наверное, особенно. — Чтобы тебя вернуть. Это ведь я виноват, что ты так свихнулся на нём. Не попроси я тебя о помощи, не пообещай вернуть отца, — «отца» я произношу как можно более скептично, — то все было бы хорошо. Мне это не нужно! Горшочек, не вари. Как тебе ещё объяснить? Сириус наконец-то поднимает на меня глаза, блеклые, но непоколебимые: — Это не было только ради тебя, Ремус — мой лучший друг. — Чушь! — кричу я. — Джеймс — твой лучший друг, отец Гарри. В войну именно ты подозревал Ремуса в предательстве. Вы не были лучшими друзьями, чтобы ты там сейчас ни выдумал. Сириус не бледнеет только потому, что и так уже белее некуда. Лицо у него, как у собаки, загрызшей хозяйских кур. Вроде и виноватое, но уверенное в своей правоте. — Да, чушь. Ремус не был моим лучшим другом, он был моим любимым человеком. Кинжал выскальзывает у меня из рук и плюхается в снег. — И когда ты собирался мне сообщить? Он пожимает плечами: — Я был сегодня утром у дома, но пришлось отложить. Джеймс, кстати, хотел сюрприз устроить, думал, меня силой тащить к тебе придётся. Но мы столкнулись, ну и вот. Русалки. Я хмурюсь. Хочется спросить, почему именно сейчас. Во всем этом чуется подвох охрененых таких размеров. Почему он вдруг решил рассказать? — Но почему ты не сказал раньше? — Но он же твой отец. Я хотел, чтобы ты знал и не сомневался — твои родители любили друг друга. Это ведь важно любому ребёнку, — неуверенно заканчивает он. — Но ты же был до мамы, почему это должно заставить меня сомневаться? Ну ты, типа, умер же, — мямлю я. Он долго молчит, а волк у его ног невозмутимо копается в сугробе и то и дело отфыркивается от снега. — Потому что, если говорить начистоту, я бы хотел, чтобы это было не совсем так. Я открываю рот, но Сириус вскидывает руку: — Не перебивай. Я не знаю, заглядывался ли он на нее, пока я ещё не попал в арку. Я не знаю, почему он женился на ней, не знаю, почему настолько быстро после того, как меня не стало. Теперь уже не у кого спросить, действительно ли он любил меня! Но я знаю, люблю его и знаю, что слишком часто выбирал недоверие и гордость, а не Ремуса. И может, хотя бы сейчас я решусь выбрать его? Сириус Блэк — определённо королева драмы. — Ты уже выбрал его, — устало отвечаю я, слегка раздраженный и разочарованный. Его слова звучат как тупой стереотип о геях, которые любили друг друга, а женились на женщине и страдали. Я надеюсь, что Ремус Люпин не выбирал свою истинную любовь навсегда, а просто любил каждого из них в отведённое им время. Вместе с тем я определённо чувствую облегчение. Сириус угробил двадцать лет жизни на себя и свое желание, а не на мою детскую мечту о здоровом абстрактном папе, который бы водил меня за мороженым и новой метлой. Чтобы все завидовали. — Тедди? — зовет он. — Да? — Я после Рождества уйду навсегда. Ремусу здесь небезопасно. Слишком много магглов. Он может кого-то убить. А он больше всего боялся и ненавидел себя именно за то, что подвергает других риску. — Но ты же волшебник и можешь иногда… Но я знаю, чем дольше остаёшься в анимагической форме, тем сложнее превратиться назад. — Разве что иногда, — тихо соглашается он. Но я знаю, что это прощание. — И куда вы? — На исконно магические территории. Поглубже в Запретный лес. Джеймс возвращается, и мы все идем домой. Я говорю себе быть счастливым сейчас. Говорю себе потрясающе отметить Рождество послезавтра. Сказать Сириусу, как сильно я злюсь и люблю его. И что мороженого он покупал всегда на шарик больше, чем Гарри. И что, хоть я и не фанат квиддича, я люблю его тупые квиддичные подарки. Бродяга и волк бегут где-то впереди. В горле стягивается болезненный ком. Что было бы, убей я волка? Ушел бы он? Возненавидел? Но я не решился. На колдографиях у Ремуса Люпина орехово-желтые глаза, как у волка. И если однажды я буду готов посмотреть на свое настоящее отражение в зеркале, то наверняка встречусь там с такими же. Джеймс ловит мою ладонь и становится чуть легче. В его растрёпанных волосах торчат высушенные вместе с башкой водоросли, на шее странноватое ожерелье из речного маленького жемчуга и ракушек. — Вы поговорили? Он будет отмечать со всеми Рождество! — Твоя анимагическая форма — собака? Выпаливаем мы одновременно и смеёмся. — Да, я не сказал, потому что надеялся, что это поможет поговорить с Сириусом и устроить тебе сюрприз. Джеймс улыбается слишком сладко, поэтому я не удерживаюсь и елейным голосом уточняю: — Или для того, чтобы переключить внимание Гарри с нашего каминг-аута? — Или я делаю каминг-аут для того, чтобы переключить внимание Гарри с брошенного аврората? — Или ты бросаешь аврорат для того, чтобы… Джеймс начинает ржать: — Ладно тебе, я бросаю аврорат, потому что хочу работать с тётей Луной. Теперь мы оба хохочем в голос.