Мороз и солнце

Ты узнаешь обо всем легко и между делом. «Классика жанра» обходит тебя стороной: вкусы и предпочтения остаются неизменными, ты не падаешь в обмороки во время общих собраний и никаких приступов тошноты — тебе даже не приходится сочинять для Рыкова байки о том, что ты отравилась, или списывать все на легкое переутомление. В женскую консультацию ты приходишь лишь потому, что не можешь больше игнорировать задержку — хотя первое время ты виртуозно обманывала себя и сетовала на стресс, плохую экологию и магнитные бури. Большую часть жизни проведя на руководящей должности, ты знатно растеряла квалификацию, но обзавелась знакомыми заведующими во всех существующих отделениях больниц. Кабинет Анны — давней подруги и по совместительству заведующей гинекологией — вселяет спокойствие: на чисто-белых стенах нет ни одного плаката с фотографией счастливой молодой матери, держащей на руках новорожденного. Тебя не проведешь. Ты хорошо знаешь, что есть альтернативные варианты развития событий — те, которые на плакатах не нарисуешь. — С чем пожаловала? — Аня чуть прищуривается, склоняя голову набок. В вашем интересном, втором по счету переходном возрасте и правда можно пожаловать с чем угодно: от беременности до климакса. — Да как будто бы и ни с чем, — увиливаешь ты. — Задержка у меня. Хотя на мужа не ору, на людей не бросаюсь, от еды вроде не тошнит… — … как будто и не беременна, — усмехается подруга, а ты осекаешься, едва не сказав вслух: «Хорошо бы». — Тесты? — Не доверяю. Сейчас через один врут. — Ну пойдем сразу на УЗИ посмотрим, — Анна кивает в сторону кушетки. Ты много раз мысленно поблагодарила подругу за то, что на тебя одномоментно не обрушился шквал вопросов: Беременности, аборты были? Давно? А ты чего без мужа-то? Этому последнему ты даже усмехаешься — тот муж, с которым знакома Аня, уже не актуален. Пальцы рук сами собой сплетаются в замок, а по телу бегут мурашки — и холод, которым веет от белоснежных стен кабинета, внезапно не при чем. Внутри страх расползается волнами легкой дрожи, и ты почти до крови прокусываешь нижнюю губу, чтобы не расплакаться. Тебе и без УЗИ ясно, что ты уже не одна, но в эту секунду как никогда хочется все переиграть и оказаться где-нибудь в безопасном месте. Где у тебя все под контролем и где ты отвечаешь только за свою жизнь. — Десять недель, Оль, — улыбается Аня, мерно водя датчиком по животу. — Одно плодное яйцо, прикрепилось хорошо. Ты где раньше-то была? — Да как-то не до того было, — отмахиваешься, а внизу живота завязывается тугой узел: в предыдущий раз все закончилось позже. Ты не веришь в «предначертанное судьбой», но где-то внутри мгновенно запускается обратный отсчет. Ты отчетливо слышишь размеренное тиканье часов. Две недели. Четырнадцать дней. — Оль, все в порядке? — Аня обеспокоенно смотрит тебе в глаза, пытаясь встретиться с тобой взглядом и убедиться, что ты ее слышишь. Секундная пауза, и подругу озаряет внезапная догадка. — Сохраняем? — Если сохранится, — мрачно вздыхаешь ты. У тебя должно бы дыхание перехватить от восторга, но ты запрещаешь себе радоваться и надеяться. Только здоровый фатализм. — Что у нас в анамнезе, Оль? — сколько ты ее помнишь, Аня всегда была проницательной и это всегда было некстати. Отложив датчик, она подает тебе салфетку и выжидающе смотрит. — Анамнез короткий и печальный. Беременность три года назад. Выкидыш на двенадцатой неделе, — говоришь монотонно, будто под запись в медкарту, игнорируя подробности и не впуская чувства. В голове только вереница слов — и ни одной картинки, словно все это было не с тобой и ты читаешь чужую историю болезни. — Причина? — Отслойка плаценты, — еще одна строчка в медкарту. Картинки-воспоминания, подсвеченные рядовым вопросом гинеколога, начинают проявляться: насыщенные цвета, голоса, чужие и знакомые, эхом звучащие в ушах, и усиливающаяся внутренняя вибрация. — Как случилось? Стресс, травмы? Теперь в голову не приходит ни одного слова — только яркий калейдоскоп картинок, бьющий по глазам, и какофония звуков. Ядовито-красное пятно крови на покрывале. Долгие гудки в телефонной трубке, которую Арефьев так и не удосужился поднять. Сирена скорой помощи, звук которой неожиданно успокаивает: вой сирены где-то совсем рядом всегда означал, что ты на работе, а значит — дома. Белые потолки больничного коридора, пожелтевшие то ли от времени, то ли от того, что крыша местами протекает. Кабинет УЗИ и те самые плакаты со счастливыми молодыми мамами, которые ты теперь не переносишь. Молчание. Не обнадеживающее. «Выскабливание» — доносится до тебя, словно через вату. А дальше темнота. И сейчас ты молчишь, потому что диагноз, лаконично озвученный тобой несколько секунд назад, был записан в твоей медкарте, а о причинах тебе никто ничего не сказал. По правде говоря, тебе не было до этого никакого дела: ты едва дождалась выписки и в тот же день рванула на работу, выгнав из кабинета Лизу, не бог весть как справлявшуюся с должностью и.о. заведующего. Привычный ритм вылечил быстрее, чем больничные капельницы, но без побочных эффектов не обошлось: ты стала вздрагивать от вида крови и звука сирен скорой помощи. — Оль, — Аня прерывает затянувшуюся паузу. Ты выныриваешь на поверхность: белизна стен ослепляет, а дыхание не выравнивается. — Мы, конечно, сдадим анализы и будем смотреть в оба, но сейчас поводов для беспокойства нет. Так что как все: меньше стрессов, больше положительных эмоций, — она ободряюще улыбается, но твой взгляд пока не фокусируется на настоящем. — Извини, я сейчас. Ты скрываешься в дверях женского туалета и сдвигаешь очки на лоб. Брызги ледяной воды в лицо отрезвляют, и тебе хочется расплакаться, но слезы тугим комком застревают в горле — и ты давишься приступом кашля. На твоей совести уже есть один невыношенный ребенок, и второго ты не потянешь, но сейчас ты оказываешься в той точке, где все решения уже приняты за тебя, а тебе остается только наблюдать, куда приведет тебя этот новый виток. Именно тебя, не вас. Ты пока еще храбришься и хочешь, чтобы эта история была только твоей: у Рыкова просто будет ребенок, которого он так хотел, а у тебя будет ребенок и шанс наконец-то зажить и перестать кровоточить. — Оля, — незаметно вошедшая Аня мягко кладет руку тебе на плечо, и ты вздрагиваешь то ли от неожиданности, то ли от страха. — Он сейчас с тобой. Или она, на УЗИ не видно еще. Не хорони его раньше времени. — Да что-то я, — надавливаешь тыльной стороной ладони на переносицу, будто пытаясь обнулить последние полчаса и встроиться в реальность. — Гормоны, что ли… — Вот теперь верю, что беременна, — посмеивается Аня. — А то все: «на мужа не ору, токсикоза нет…» Пойдем направление на анализы выпишу.

***

Неделя и четыре дня. Захлопывая за собой дверь квартиры, ты облокачиваешься на стену в прихожей, прикрываешь глаза и всматриваешься в густую темноту. Двухчасовые переговоры с поставщиками, которые уже месяц динамят тебя с новым оборудованием, безбожно тормозящая Лиза, которая с третьего раза приносит тебе нужную документацию, и — вишенкой на торте — Сан Саныч, решивший переговорить с тобой по поводу будущего ремонта его аптекарской каморки именно в тот день, когда тебя начало недвусмысленно тошнить от запаха лекарств. Тотальное отсутствие сил притупляет инстинкт самосохранения и чувство страха. Тебе кажется, что более подходящий момент не наступит никогда. — Оль, ты пришла? — откуда-то из глубины квартиры до тебя доносится голос Рыкова. — Привет, — отзываешься ты, машинально снимая очки. Контуры гостиной сливаются в темное пятно. Острые углы смягчаются. Так-то лучше. — Па-аш, нам бы поговорить с тобой… Пашу ты находишь за кухонным столом: отчасти по тому, каким потерянным взглядом он сверлит невидимую точку перед собой, но больше все-таки по невыпитому стакану виски ты догадываешься, что день не задался не только у тебя. — Ты чего такой побитый? — скользишь ладонями по плечам мужа, утыкаясь лбом в его макушку. — Смена — атас, — он проявляет чудеса сдержанности, чтобы не выругаться. — Представляешь, девчонка беременная, тридцать восемь недель. Ни одного обследования! Врачам, видите ли, не доверяет. Хотела дома родить, сама. Ну, три часа в ванной прокорчилась, муж не выдержал, скорую вызывал. А у нее оказалось тазовое предлежание, и ребенок в родовых путях застрял. — Спасли? — нервно сглатываешь. — Ага, щас, — мрачно передергивает Рыков. — Если бы они скорую хотя бы на схватках вызвали, а не когда у нее уже потуги вовсю… Ребенок умер, асфиксия. А мать жива… Пока в роддом ехали, орала благим матом, что засудит всю нашу медицину. Ты понимаешь, да? Мы с Арашем приехали и все испортили, а не она со своим мужем-дебилом, — он на несколько секунд замолкает и закрывает лицо руками, шумно выдыхая. — Оль, зачем вот они вообще беременеют? Ну плевать же и на себя, и на ребенка… Ты едва не опустошаешь нетронутый стакан виски, но в последнюю секунду осекаешься и отставляешь его в сторону. — Ты о чем поговорить-то хотела? — Да в другой раз, — поступательными движениями массируя переносицу, шепчешь ты. В знаки ты не веришь, но более однозначного намека на то, что сейчас не время, ты еще не встречала. — Пойдем спать?

***

Семь дней. Ты замечаешь, что уровень усталости достиг пика, когда начинаешь различать в текстах документации только отдельные буквы, а смысл слов и предложений нещадно ускользает. Укутавшись в шубу, выходишь во двор подстанции — и кристально-чистая белизна только что выпавшего снега заставляет болезненно сощуриться. Твое внимание сразу же привлекает Рыков в компании незнакомого мужчины средних лет. На твоих глазах разговор превращается в перебранку — они говорят на повышенных тонах, и по нескольким оборванным фразам ты догадываешься, что этот незнакомец — муж недавней пациентки Рыкова. — Ты понимаешь, что у меня должна была родиться дочь? Ты вообще хоть что-нибудь понимаешь?! — Да понимаю я все, — Паша переходит на крик. — Только жена твоя не обследовалась, рожать решила чуть ли не в поле… Вы почему скорую в последний момент вызвали? — Ничего ты не понимаешь! У тебя у самого-то ребенок есть? — Послушай, — Рыков помедлил в поисках подходящего ответа. Взывания к совести и театральные заламывания рук изрядно утомили, и вариант проехаться кулаком по лицу «для наглядности» уже казался гораздо более привлекательным, чем рассказ о своем семейном положении. — Есть, — ты появляешься у него из-за спины, заставляя мужа вздрогнуть от неожиданности и обернуться. Встретив непонимающий взгляд, похлопываешь Рыкова по плечу и подтверждаешь его неозвученную догадку: — есть-есть. Ну, точнее, будет. — Че-то я щас не понял… Тяжелое дежурство, гудящая голова и непреодолимое желание разукрасить лицо стоящему чуть поодаль борцу за справедливость снижают градус здравого смысла. Рыков явно ищет еще какого-то подтверждения услышанному, но тебе больше нечего ему сказать. Тот неподъемный мертвый груз, который ты тянула на себе последнюю неделю, вдруг стал в два раза легче — и у тебя в уголках губ играет улыбка. Обиженный пациент ошарашенно смотрит то на тебя, то на Рыкова. Разыгранная им сцена давно потеряла всякий смысл — ты переиграла его экспромтом из трех слов. — Лиза, — пользуешься всеобщим замешательством и окликаешь Васильеву, очень кстати вышедшую на улицу. — А покажи товарищу, где у нас тут выход. Я боюсь, сам он не найдет. — Да там же где и вход, — парирует Лиза, — пойдемте, — опешивший гость медлит. — Пойдемте-пойдемте. Вы остаетесь одни, и тебе уже не удается игнорировать выжидающий взгляд мужа. — Подожди, ты серьезно, что ли? — Да не до шуток уже, Рыков! — Подожди-подожди, и какой срок? — Одиннадцать недель. — Ого, — присвистнул Рыков, — ты че молчала-то? — Да я сама вот недавно узнала, — пожимаешь плечами и сильнее кутаешься в шубу, поморщившись от сильного порыва ветра. Паша заботливо запахивает тебе воротник, закрывая горло, и ты знаешь, что мысленно он уже отругал тебя за оставленный в кабинете шарф. — А до этого че, прямо вообще ничего не заметила? — в ответ ты отрицательно мотаешь головой, и Рыков не удерживается от легкого смешка. — Да, Ольга Кирилловна, теряешь хватку… Сожрала тебя бухгалтерия, да? — Дурак ты, Рыков, — смеешься ты, пихая его локтем в бок. — Ой, кто бы говорил, — он приобнимает тебя за плечи, и впервые за последнюю неделю ты дышишь ровно, а внутренняя дрожь унимается сама собой. И почему ты не сказала ему сразу? — Пал Дмитрич, ты чего такой довольный? — интересуется Лиза, вернувшаяся во двор подстанции. — А че грустить-то, Лиз? Вон погода какая хорошая, мороз и солнце. Радоваться надо! Да ведь, Ольга Кирилловна? — Надо-надо, — киваешь ты, но в голосе уже пробиваются командирские нотки. — Вот так же радостно шуруй теперь на линию, у тебя обед закончился. — Ну вот и пообедал, — наигранно вздыхает Рыков, беря тебя под руку на скользкой лестнице. — Мороз и солнце, — эхом повторяет Лиза, ища в небе, затянутом тяжелой грязно-серой пеленой облаков, хотя бы намек на солнце.

***

Три дня. — Ой, Пал Дмитрич, не ходил бы ты туда, — он уже почти нажимает на ручку двери, когда его окликает Лиза. — Зверствует? — прищуривается Рыков, сразу вспоминая, какой заторможенной и рассеянной Ольга выглядела утром. — С утра не в духе, — Васильева разводит руками. — Сидит, в документы зарылась, никого не впускать-никого не выпускать. Случилось, что ли, чего? — Ой, Лиз, я щас разберусь, — на корню пресекая попытку вмешательства в частную жизнь, Рыков стучит в дверь. — Меня, глядишь, не убьет. Так, покусает… О, заходим, — едва из кабинета раздается резкий, обрывистый возглас «Занята!», Паша скрывается в дверях. — Я же сказала, занята, — возмущенно прикрикиваешь ты, не отрывая взгляда от бумаг. — А, Паш, это ты… Он застает тебя в агонии. Безотчетный, животный страх льется откуда-то из глубины и в зародыше поглощает рациональность и здравый смысл. Работать ты уже не можешь, только создаешь видимость. Читаешь, но не понимаешь о чем. Подписываешь, но не понимаешь что. Подсунь тебе сегодня кто-нибудь заявление по собственному — и штат бы значительно сократился с твоей легкой руки. — А че это мы кофе пьем? — Рыков с упреком смотрит на тебя, придвигая к себе фарфоровую чашку и делая глоток. — М-м, горячий. — Это для запаха, — отмахиваешься ты, отбирая у мужа свой «ароматизатор». — Взбодриться хоть. Вообще не работается сегодня. — Чего это тебе не работается? Ты что, плохо себя чувствуешь? — Да нормально все со мной… — ты придвигаешь к себе стопку бумаг, в пятый раз перечитываешь первый абзац какого-то отчета, силясь понять, о чем он, и уже начинаешь сомневаться, отчет это или заявка на закупку препаратов. С тобой и в прошлый раз все было нормально. Жаль, что твоему ребенку тогда повезло меньше. — Да я вижу, как нормально, — закипает Рыков. — Ты всю неделю вздернутая ходишь, — в попытках привлечь внимание, он вынимает у тебя из рук документы и ловит твой укоризненный взгляд. — Оль, ну если что-то случилось, почему ты не можешь мне об этом рассказать? — Паш, — нервно сглатываешь. — Давай вечером поговорим, мне работать надо, — указываешь на две внушительные стопки бумаг, разложенные на столе, и не столь важно, что за последние два часа ты не продвинулась дальше того злосчастного отчета, с которого начала рабочий день. — Но мы не договорили, — напоминает он, покидая кабинет. Зайдя в комнату отдыха, Паша застает там только Кулыгина. Костя листает увесистый том медицинской энциклопедии, задумчиво размешивая сахар в давно остывшем чае. — Привет, — Кулыгин оборачивается, услышав шаги, и охватившая Рыкова растерянность сразу бросается в глаза, — чего случилось? Имея в виду «Мне нужен совет» и «Ты только никому», Рыков с порога выдает: — Ольга беременна. — Ничего себе, поздравляю! — мягкая улыбка Кости, универсальная и для поздравлений, и для соболезнований, сбивает с толку. — Но ты, я смотрю, не очень рад… — Ты дурак, что ли? Рад, конечно. Да понимаешь, странная она какая-то… — В смысле? По-моему, смена вкусов и перебои настроения — это нормальное явление..? — Да нет, я вот прям чувствую, что что-то не то здесь. Как будто есть что-то, о чем я не знаю. Ходит такая вся неприкасаемая, как будто боится чего-то. Прям натурально боится, вообще никогда ее такой не видел. — Слушай, я может сейчас глупость скажу, но ты у нее спросить не пробовал? — Молчит. — А беременность у нее первая? — спрашивает Костя, озаренный внезапной догадкой. — Да откуда ж я знаю? Вроде да. — Во-от, «вроде», — Кулыгин чуть склоняет голову на бок, многозначительно смотря на собеседника. — Может, аборт какой неудачный был или еще что похуже. Тут аккуратно надо. Захочет — сама расскажет. — Ну помочь-то как-то надо… — Надо. Рядом ходи, за руку держи, маракуйю из магазина ночью приноси или чего там беременные зимой хотят. — Ну да, — Рыков задумчиво оглядывает комнату отдыха, ожидая, пока шум в голове утихнет, и машинально делает глоток из Костиной чашки. — Э, — встрепенулся Кулыгин, — да ладно, все равно остыл.

***

Когда вечером Рыков возвращается домой, ты сидишь на кухне, с чуть слышным скрипом прокручивая по поверхности стола пустой стакан. Вероятно, ты слишком углубилась в размышления и не ответила на его приветствия, потому что, зайдя на кухню, он без прелюдий спрашивает: — Оль, ты че зависла-то? Впоследствии ты не сможешь точно припомнить, сколько времени прошло между его невинным вопросом и моментом, когда ты вдруг начала говорить. За последнюю неделю храбрости в тебе изрядно поубавилось. Хотя тебе и удается виртуозно это скрывать, ты начинаешь чувствовать присутствие своего ребенка: быстро устаешь, заводишься с пол-оборота и лишаешься аппетита на полдня от одного лишь запаха привычной еды. Ты чувствуешь своего ребенка и привязываешься к нему, и вопреки всей твоей выдержке и самодостаточности оставаться один на один с этой историей ты больше не можешь — она буквально ест тебя. Ты не раз прокручивала у себя в голове, как можно аккуратно рассказать обо всем Рыкову, чтобы без лишних эмоций, но в то мгновение слова полились сами собой и с самого начала у тебя не было ни малейшего представления о том, куда они тебя заведут. — Я забеременела от Арефьева три года назад. Начинаешь без прелюдий, с того места, на котором прервался ваш утренний разговор в кабинете. Рыков замирает возле открытого холодильника, мгновенно забыв о не до конца разобранном пакете с продуктами. — У меня был выкидыш на двенадцатой неделе. Врачи потом говорили, что, может быть, возраст, стресс, работа… Это было ужасно. Я тогда решила, что никогда больше. Слова застревают в горле. Ты готовишься к шквалу вопросов и упреков в духе: «Почему ты не сказала мне раньше?» — но за продолжительной паузой следует лишь тихий вздох мужа: — А я, дурак, еще тебе на мозги капал: «Давай ребенка заведем»… — А я, дура, молчала. — Слушай, да может это у Арефьева карма плохая, — в пустоту бросает Рыков. — Ну вот и чистит теперь в своей Индии, — отзываешься ты. В глазах блестят слезы, но ты смеешься — тебе, как и ему, была жизненно необходима какая-нибудь неуместная, безвкусная шутка, чтобы обнулить все сказанное и разрядить отяжелевший, наэлектризованный воздух. — А что твой гинеколог говорит? — Нормально все, говорит. А меня колошматит, ничего сделать не могу. У меня срок сейчас такой же, как тогда был. — Дай-ка мне руку, — Рыков протягивает тебе распахнутую ладонь и, встретив твой непонимающий взгляд, настойчиво повторяет: — давай-давай. Пульс как частит. Сердечко колотится. Ты с самого начала не знала, что хочешь услышать от него в ответ на эту историю. «Все будет хорошо» — неубедительно, «Я буду рядом» — ты и так знаешь. Возможно, поэтому его тихое «Давай ужинать, я нам еды всякой прикупил» тебя приятно удивило — ты как раз не ела с утра. Проводив мужа в ванную, ты возвращаешься на кухню и, разбирая пакеты из продуктового, натыкаешься на небольшой сверток, содержимое которого ставит тебя в тупик: — Па-аш, а маракуйю-то ты зачем купил?

***

Несколько дней ты проводишь в нервном ожидании. Как толпа заложников, запертая в замкнутом пространстве наедине с взрывчаткой, на которой таймер неумолимо отсчитывает секунды. А потом взрывчатка оказывается муляжом. Когда обратный отсчет доходит до нуля, таймер гаснет — и ничего не происходит. Следом за двенадцатой неделей, вопреки твоим призрачным страхам, не приходит конец. За ней приходит тринадцатая. Узел, туго затянутый у тебя внутри, развязывается сам собой. Время ускоряет ход. Ты сама не замечаешь, как начинаешь вживаться в роль: вот ты уже плачешь по пустякам, отправляешь Рыкова в магазин за дыней в середине января и заставляешь Ушакова сменить парфюм — мол, пахнет странно — хотя Витя никогда не пользовался парфюмом на работе. В один из таких морозных январских дней, рутинных, размеренных и уютных, ты выходишь из комнаты диспетчеров. Слегка на взводе после спонтанно прочитанной лекции о том, что нельзя отправлять пациента с наркотическим опьянением и суицидальными наклонностями в обычную токсикологию без консультации психиатра. «Где ж вас таких понабрали?» — тебе не приходит на ум других комментариев, но ты вынуждена прикусить язык, потому что понабрала их ты. — О, Оля Кирилловна, — Ломагин широко улыбается, увидев тебя в конце коридора. — Привет, Владимир Юрич, — отзываешься ты, а на лице уже ни тени раздражения. — Я тебя поздравляю! — С чем? — напрягаешься ты. — С днем взятия Бастилии? — Ну, ты, говорят, в декрет собираешься… — заговорщически шепчет Ломагин. Услышав его слова, идущий к вам навстречу Рыков резко забывает, за чем шел, и разворачивается в противоположную сторону. — Пал Дмитрич, задержитесь на секундочку, — в голосе явственно слышится железная хватка, и ты останавливаешь благоверного, не совершив ни единого движения. — Это кто же такое говорит? Обремененный опытом совместной жизни с тобой, Рыков с легкостью оправдывается без слов, остановившись чуть позади Ломагина. Из его хаотичных жестов ты понимаешь, что, вероятно, разлетевшиеся по подстанции слухи не его рук дело. — Кулыгин, — без задней мысли сообщает Владимир Юрьевич. — Ах Кулыгин… — бросаешь на мужа испытующий взгляд. — Да ну ладно вам, конспираторы, — усмехается Ломагин, — мы за тебя очень рады! Владимир Юрьевич приобнимает тебя за плечи. Его голос звучит совсем рядом, по-отечески твердо и одновременно тепло и умиротворяюще, и становится спокойно. Тебе хочется возмутиться — кто это «мы»? Ушаков что, тоже уже в курсе? А Сан Саныч? — но не рождается ничего, кроме смущенной улыбки. Ты на секунду замираешь, и тебе в мельчайших подробностях представляется картинка будущей выписки — теперь ты почему-то не сомневаешься в том, что она обязательно будет. Будут дружеские объятия Ломагина и афоризмы из книг Шопенгауэра — как будто бы в тему, а вроде и не совсем — будет много суеты и глупых шуток в исполнении Вити Ушакова, будут напутствия Кулыгина и взгляд мужа, одновременно смеющийся и серьезный, по которому ты легко поймешь, какая надежная опора у тебя есть. И эта картинка гораздо отчетливее и ярче тех, что несколько лет снились тебе в кошмарных снах. Ты не винишь себя за страхи и предрассудки — у тебя не было другого опыта, помимо той маленькой драмы, о которой до недавнего времени ты никому не рассказывала. Тебе неоткуда было черпать веру и оптимизм. Но теперь ты знаешь, что бывают другие истории. Тебе глубоко на подкорку засело, как после той аварии Рыков нашел твое завещание лишь спустя три месяца непрерывного нарушения твоей последней воли — и жива ты только поэтому. Примерно с того момента у всех твоих «никогда больше» появился срок давности. В конце концов, для чего-то же ты осталась здесь. Возможно, как раз для того, чтобы привести сюда кого-то еще. Не избежав отзвуков комы, ты ощущаешь жизнь совсем иначе и как никогда остро чувствуешь, в чем ее главная прелесть — здесь у каждого есть второй-третий-и далее по счету шанс, даже если ты лично отказался от него и заверил это нотариально. А еще здесь можно менять решения. Можно передумать. Случись с тобой что-нибудь прямо сейчас — ты бы все отдала, чтобы тебя реанимировали, потому что где-то глубоко внутри ты знаешь, что тебя кто-то оберегает и что кто-то всегда ждет тебя здесь и покупает свежий букет роз, на случай если чудо произойдет именно сегодня. Чудо может произойти через год, через пять, через десять — и за это время завянет не одна сотня букетов, но вера бессрочна. Поэтому никто не запретит тебе верить в то, что и у этой новой истории будет другой конец, а главное — ее ты сможешь с кем-то разделить. — Давай аккуратно, — шутливо предостерегает Владимир Юрьевич, выпуская тебя из объятий. Безусловные тепло и забота отзываются едва различимым щемящим чувством внутри. Уже разделила.