one.
5 июля 2023 г., 11:10
— Я рад за тебя, правда, не от всего сердца, Ли Хисын.
Чонсон не звучал оскорблённо или зло, хотя смотрел на него исподлобья, словно мысленно уже делил пополам и решал, что сделает с верхней частью тела. Хисын отдалённо догадывался, но вида не подавал — либо его тело использовали бы вместо чучела в огороде для защиты драгоценнейших цветочков и самых разных травинок от всяких крылатых охотниц. Либо за его головой открылась бы охота, которая принесла бы самому удачливому богатство и признание всей страны. Но Хисын сомневался, что нужен был Материку. Единственный человек, который по-настоящему нуждался в нём, стоял напротив него. Если честно, то и Хисын нуждался в нём также сильно, как в кислороде. Без его губ, которые одновременно могли хвалить и ругать, без его рук, которые одновременно приносили облегчение ласковыми прикосновениями и острую боль после ударов, всё это время жилось как-то слишком сложно.
— Я рад, что ты рад. Мне достаточно и этого, — он аккуратно подцепил его ладони и оставил несколько нежных поцелуев на костяшках каждого пальца. Кожа там огрубела и покрылась мозолями от продолжительной работы, но даже это не делало Чонсона менее мягким.
Чонсон закатил глаза, проворчав что-то себе под нос, но не вырвался. Слабая улыбка тронула его губы, и Хисын улыбнулся в ответ. Облегчение в родных глазах разливало по всему телу спокойствие и необходимое ощущение, что он наконец-то дома, что он вернулся. Те месяцы выдались действительно тяжёлыми без любимого человека рядом.
— Но не думай, что одними радостями и поцелуями ты добьёшься прощения.
Хисын, сдерживая разочарованный выдох, согласно кивнул, хотя в груди не угасал едва тлеющий уголёк надежды на быстрое прощение. Он заслуживал мариноваться в собственном отчаянии, бессилии и вине, но хотелось поскорее спрятаться в родных объятиях и забыть обо всём на свете.
Чонсон высвободил одну руку и пальцами коснулся то отросшей чёлки, падающей на разноцветные глаза, то маленьких морщинок на лбу в попытке разгладить их и подарить неустанно работающему мозгу необходимую передышку. Хисын, внимательно наблюдая за его сосредоточенным лицом, улыбнулся ещё шире.
— Ты же знаешь, что я могу попытаться, — довольно и заговорщицки сообщил он, словно открывая тайну мироздания, которая с недавнего времени стала известна всем, и Чонсон усмехнулся, пожимая плечами — не отрицал, но и не соглашался, так что Хисын на секунду нахмурился.
— Было бы странно, если бы ты не решил пытаться.
Секундное напряжение рассеялось, и он засмеялся громко и открыто. Притянул Чонсона в свои объятия, уткнувшись носом в золотистые волосы на макушке. Он держал в руках крепко, побоявшись отпустить и не желая расставаться больше никогда. Качался медленно из стороны в сторону, как мама в детстве, когда пыталась усыпить его, пока за окном гремела гроза, а по окну стучали огромные капли дождя, и наслаждался родным ароматом лесных трав, которыми Чонсон пропах полностью. Этот аромат, где бы ни был сам Хисын, всегда напоминал о доме — о двухэтажном здании на окраине города с небольшим садиком вокруг, который ему пришлось покинуть почти девять месяцев назад без ведома Чонсона. Тот первые дни молчал, игнорируя абсолютно всех, и Хисын отгонял навязчивые мысли, что что-то случилось, ведь единственный из отряда не получал никаких писем. Зато уже в пути убедился, что всё было хорошо — Чонсон рвался вслед за ним, чтобы помочь и заодно открутить уши за бредовые мысли. Его сумел удержать Сонхун, почти на коленях умоляя остаться — он всё равно ничего не смог бы сделать. Так ему нашли занятие в городе — Чонсон сутками не уходил из местного лазарета, наравне с целителями возвращая солдат на места сражений.
— Я скучал, Чонсон-и, — прозвучало едва слышно, одними губами, но он с его острым слухом уловил каждое слово, сжал рубашку на спине и уткнулся в шею лицом, чтобы жужжание в голове прекратилось.
Хисын вернулся, целый и невредимый, поэтому нужно было успокаиваться и приходить в себя.
— Я тоже, Хисын-а. Я тоже.
Я скучал так сильно, что не мог спать ночами, поэтому проводил всё время в лазарете. Скучал и боялся, что однажды на одном из этих столов окажешься ты, а я не смогу тебя спасти. Я скучал так, что в каждом прохожем видел лишь тебя.
— Пойдём домой?
Чонсон без промедления согласился, чувствуя странное предвкушение от возвращения в родные стены уже вдвоём. Кажется, что прошло не одно столетие с того момента, когда они пересекали порог дома с полными корзинами ягод и лечебных трав.
— Мы заждались.
Хисын не уточнил, кто «мы», потому что прекрасно понимал. Он и сам засыпал с мыслями о доме, с мыслями о Чонсоне — о его звонком смехе, о колыбельных по вечерам перед сном, о заботливых прикосновениях, о белоснежной шёлковой коже под его, Хисына, пальцами.
Вновь оказаться рядом с домом, в котором провёл почти десять лет своей жизни, после девяти месяцев разлуки было довольно сложно. Давило осознание, что из-за надвигающейся на Материк опасности ему пришлось уйти и оставить всё ради их дальнейшей безопасности. Но больнее было больше от того, что Чонсон остался один. Ему пришлось встречать красочные закаты и собирать ягоды в лесу, окружающем город, в полном одиночестве. Руки непроизвольно сжались в кулаки, потому что те деревья хранили в себе не только мудрость и важные знания о прошлом, но и опасность. Для этого Хисын и был рядом. Он был рождён воином, чьё главное призвание — защищать.
Подходя к дому, Хисын понял, что здание внешне изменилось: раскинувшиеся по стенам лозы расцвели, превратились в розовое прикрытие для здания, разрослись в разные стороны, а сад, несмотря на частое отсутствие хозяина, не пропал и обзавёлся маленьким прудом с золотыми рыбками в самом его центре. Чонсон постарался на славу и не забыл об ответственности, возложенной на его плечи с уходом Хисына.
Ярость захлёстнула сильнее, но кулак накрыла горячая ладонь, и всё постепенно исчезло, оставив в груди неприятный осадок.
— Не смей винить себя за то, что ушёл. Это было необходимо.
Чонсон с самого знакомства читал его как открытую книгу, поэтому и сейчас он не удивился его проницательности, благодарно улыбнувшись. В эту секунду ему хотелось услышать, что его силы были потрачены не зря.
— Добро пожаловать домой, наш славный и любимый герой, — и с этими словами Чонсон распахнул двери дома, выпуская оттуда всевозможные ароматы.
Хисын потерянно оглядел резное дерево, но улыбку сдержать не смог: фрукты, ягоды лежали в глубоких тарелках, травы и орехи были собраны в плетёные корзины. Хвоя на окнах и, конечно же, недавно приготовленные зелья, которые подобно трофеям стояли на полках в мастерской Чонсона. Порой казалось, что их больше сотни, но там не набиралось и половины — небольшие баночки с цветными жидкостями быстро расходились к новым владельцам и заказчикам.
Чонсон, не скрывая ответной радости, подтолкнул его в спину, чтобы быстрее оказаться дома. Хисын хихикнул, послушно переступив порог и оглянувшись. Внутри ничего не изменилось, но Чонсон, переплетая их пальцы, повёл его в гостиную. Шаги у них были осторожными, хотя пол под ногами всё равно приветственно скрипел, подпрыгивая под ногами второго хозяина.
Хисын не сдерживал переполняющий восторг от возвращения домой, поэтому водил пальцами по тёмному дереву и поддавался всем воспоминаниям, всплывающих одной картинкой в голове. Этот дом они построили совместными усилиями, когда после долгих разговоров, размышлений и споров решили жить вместе, поэтому с ним было связано много всего, из-за чего он мечтал вернуться с войны как можно скорее.
На стенах висели его лук и стрелы, подаренные в детстве отцом, ведь когда-то Император основательно занялся созданием универсальных воинов, которые без промедления бы отдавали свои жизни за жизни целой страны. Он специально смешивал кровь людей и эльфов, а их сыновей отдавал на обучение лучшим генералам Материка. У него получилось — защита Материка усилилась, окрепла, прославив Императора далеко за пределами их страны, — но родители Хисына не желали желали подобной участи для своего сына, и под клеймом предателей были сосланы подальше от столицы. Так Хисын и познакомился с человеком, а точнее с эльфом, с которым связал свою жизнь до скончания веков.
Чонсон вновь потянул его на себя и завёл в гостиную, где хвоей пахло больше всего и где над самым камином висело разноцветное полотно. В витиеватых переплетениях линий, узорах и ярких вспышках красок Хисын узнал себя. Себя — воина, бесстрашно восседающего на белогривом коне и держащего наготове лук, а к поясу был прикреплён длинный острый меч, выкованный древними гномами-мастерами. Он, задерживая дыхание, моргнул — было страшно, что всё рассеется, если он сделает шаг ближе или случайно отведёт взгляд. На портрете его волосы и военное снаряжение развевались на лёгком ветру, а губ касалась победная улыбку. Та улыбка, которой он одаривал Чонсона в моменты личных достижений. Например, когда правильно собирал травы для нового зелья или без проблем устанавливал заколдованный котелок.
Чонсон ласково ему улыбнулся:
— Я заказал твой портрет сразу, как ты ушёл. Решил, что это будет причиной, по которой я тебя не убью после твоего возвращения. Ну, или… — он оборвался на полуслове, но Хисын понял всё и так. Портрет остался бы висеть здесь, если бы он погиб, для напоминания, что когда-то у дома было два хозяина.
От мысли, что было бы с Чонсоном, не вернись он с войны, бросало в дрожь, и Хисын схватил его руки, поочерёдно поцеловав все пальцы и задержавшись на внутренних сторонах ладоней.
— Спасибо, ангел мой. Спасибо.
На полях битвы ему было не до слëз, все эмоции приходилось сдерживать, чтобы не показать врагу и остальным воинам свои слабости, но сейчас первые слезинки непроизвольно скатывались по щекам, замирая на искусанных губах и щипая ещё не зажившие ранки.
— Люблю тебя, мой ангел.
Чонсон, высвободив одну ладонь, стёр солёные дорожки с щёк и первый потянулся за поцелуем, который Хисын обещал ему подарить с начала войны.
В голове мгновенно стало пусто и легко, словно ласковые прикосновения и полная отдача любимого человека залечивали все его внутренние раны и незаметные повреждения. Они сплетались в одно целое и делились пережитыми эмоциями и чувствами друг с другом, пока руки цеплялись за длинные подолы простых одежд.
— И я тебя люблю, Хисын-а.
