Дух леса

А он вновь с братом возвращается из леса. Возвращаются из теней мохнатых елей и кедров, перемазанные землёй и увитые усталостью. Они тянутся к горам, как к успокоению, к сладким ягодам черники и шишкам кедров, как к пище. Среди людей защиты они не ведают. И никогда не узнают тепла от родного дома и ближнего человека. Из покосившегося домика, к которому они с неохотой подходят, веет лишь спиртом и мертвенной сыростью, плесенью пьющих людей. Я видел такое не раз: человек растворяется постепенно, незаметно для себя самого. Но время идёт и когда лишь на опустошенном дне рюмки они могут увидеть свой способ жить, они уже не люди. Старые тролли, убившие свой дух и раскиснувшие под гнетом затхлости. В их глазах стоит мрак, в них злость дьявола, чёрта, люцифера... Я не знаю местных верований, не знаю, как зовут здесь эту хворь, пожирающую человека заживо. Зато я знаю этот свет. Ясность светло-карих глаз. Этот юноша идёт спокойно и уверенно по сельской дороге мимо ветшающих избушек лёгшего у берегов Байкала села. Я провожаю его взглядом, оставаясь сидеть на мокром дереве скамьи. Облупившаяся краска застывает лёгкой крошкой на моём пальто. Я с мимолетной досадой смотрю на стрелки наручных часов. Та добрая семейная чета, приютившая меня в своём доме, уже заждалась. Доброе лицо хозяйки сверкает как самый чистый мрамор, собранный с родника по соседству. Мраморная гора — великий дар таинственной природы Сибири. Белый как снег мрамор, чарующий как взгляд шамана чароит, прозрачная слюда — в честь неё названо село — множество чудес природы покоится аккуратно на стеклянных полках скромного музея хозяина дома. Я захожу в просторную комнату, которую снял на пару дней, и присаживаюсь поближе к натопленой железной печи. Магия огня никогда не была мне подвластна, под моими неумелыми ладонями огонь гас, как только успевал разглядеть мою немощность. Энергия — струящаяся сила нашего духа — вытекала сквозь меня так долго, что, кажется, остатки плещутся теперь лишь на самом донышке и стоит мне повернуть хилое тело неудачно, как робкий дух вылетит из меня последними каплями и я навзничь рухну к сырой земле. Энергия. Я далёк от всего духовного, но врождённое шестое чувство даёт мне кончиками пальцев ментального тела пощупать силу других. Я был поражён, когда коснулся его. Его, местного нелюдимого мальчишку из старого покосившегося домика, его, кто уходит в леса и пропадает среди просторов. Я смотрел в его глаза цвета свежей смолы и видел в них свет. Я видел не нерадивого юнца, как видели его многие, я видел бесконечность потоков его силы, я видел годы, опыт и мудрость его души. Он смотрел на меня не своими глазами физического тела, он коснулся меня своей энергией, легко лизнул очередным потоком и ушёл, оставив мне ощущение пустоты. Он сказал столь многое, не говоря ничего. Он перенёс свой груз знания на меня, показал на секунду, но скрыл после и я уже и не могу вспомнить, что за истины открылись мне тогда, как ни ломаю голову весь оставшийся день. С тех пор я начал следить за ним с возрастающим интересом. Родители его несли разруху. Своей неестественной яростью и безнравственностью они отравляли всё вокруг и всё их деревянное жилище пропахло омерзительной вонью водки. Брат его был мальчишкой меня не заинтересовавшим. Гнущийся от тяжести своей судьбинушки он страдал помаленьку и крошился. Я видел это слишком часто, чтобы снова начать сетовать на мир. Реальность такова, какая есть, она придумана не нами. И испытания приходят для проверки души. Нет смысла сетовать и метаться в своём отрицании, ничто не способно изменить течение обычной жизни. И он чувствует это и потому убегает всё дальше и дальше от людей и сородичей, среди которых не нашёл близких. Мальчишке пришлось рано повзрослеть. Рано принять на себя груз жизни и нести его, не сгибая хребта. Стоять ровно как сосна, не сгибаясь под порывом ветра. Сначала он возвращался. С землёй под ногтями, в разодранных ботинках и с замерзшими пальцами. Но это было тогда, когда я всё хотел подойти и заговорить с ним, но так и не решился. Я, человек почтенного возраста и городского воспитания не смог заговорить с деревенским простачком. Но дело в том, что я и не видел его таким. За образом юнца крылся старец многих тысячелетий. И даже когда он был совсем ребёнком, мудрость и спокойствие озаряли его в сумраке леса. Я здесь не впервые — лет пять назад приезжал отдохнуть от суеты и семьи, хотел вдохнуть горной свежести и привести в порядок разум. Жаль лишь, горы не поддались обывателю города и бравый путешественник заплутал среди бесконечных лесов и вершин. Я чувствовал, как старые слабые ноги начинали поддрагивать от страха приближающейся ночи, замечал, как быстро сгущались тучи переменчивой погоды и как каждый шорох вызывал дрожь и жуткие картины свирепых лесных жителей. Но после фантазии о моей мучительной смерти от холода и зубов медведя отпустили меня и тихо скрылись в тенях меж деревьев. Я пошёл стойко и уверенно, как к лучу тепла, я двигался напролом сквозь сырую траву и буреломы стволов. Я твёрдой походкой вышел на тропку и разглядел среди розоватых цветов бадана и голубого мха мальчика. Тот сидел и смотрел на румянившееся небо, провожающее солнце до следующего утра. Я замер в удивлении, не мог вымолвить ни слова и лишь глядел на его тощую фигуру. Весь вид его выдавал глубокое спокойствие и просвящённость, веру в эти хмурые леса и крутые склоны, убеждённость в своём пути и точное знание. Он знал всё. Всё, что было необходимо ему, всё, что требовалось для доверия ко внешнему миру и его жестокости. Я вышел на тропу и прошёл мимо него на негнущихся ногах. Он смотрел на темнеющее небо, находясь в состоянии своего личного тихого транса и глубокого слияния с природой. В тот раз я легко вышел к селу, но забыть того парня не смог. Всё нежил мечту заговорить с ним, узнать хоть малую часть его секретов. Я не успел. Он ушёл. Он ушёл, когда ему было шестнадцать лет. Леса звали его, а терпение жить среди собратьев оборвалось. Никто не знал, куда сбежал мальчишка из села Слюдянки. Никто и не искал. Никто и не решился бы уйти в эти леса и погрузиться в их переменчивое состояние, люди боялись навлечь гнев духов и принести в свой быт беду. Что до него, то ему духи были роднее семьи. Он их видел. Почему я так уверенно это утверждаю? Сам не знаю, но странные убеждения приходят ко мне в этом месте постоянно, и я поспешно изливаю их на дешёвую бумагу, сидя на пыльном ковре и греясь у тепла печи. За окошком ярко мерцают звезды, люди затихли и погрузились в сон. Пора и мне последовать за ними. В тот вечер я отложил записи на стул и с сипением растянулся на скрипучей кровати. Где-то вдалеке лаяла собака, было смутно и странно. Я смотрел во тьму потолка и клочки черноты складывались в странные образы. Я смотрел так долго, что забыл о боли в коленях и шее и даже тяжесть моего дряхлеющего тела перестала существовать как часть меня. Разум с плотью были где-то там, где мир горький и сухой, а образы размытые, но царапающие взгляд. Здесь я не чувствовал ни этой холодной тоски, ни уныния. Душа опутывалась лёгкими искорками счастья, она парила где-то, устремив взгляд в лес. Она легко плыла в ночи вместе с серыми облачками в сторону гор. Кусочки парящей воды цеплялись за деревья и превращались в туман. Душа шла вперёд, воспаряя над большими, бескрайними просторами. Она видела каждого жителя этого места, каждого соболя, бурундука и каждого охранника леса. Духи были где-то рядом с ней и она чувствовала их, как кого-то родного. Только вот вдруг душа дёрнулась как воздушный шарик, ленту которого схватил младенец и потянул к себе. Она неумолимо приближалась к деревьям, к полянке, поросшей пятнами таёжных красок. Душа присела на развилку мшистых ветвей пихты и посмотрела вниз. Глаз у неё не было, были только чувства и ощущение могущественого духа лесов передавалось вокруг мощными волнами всем, кто был хоть слегка приближен к тонкому миру. И редко человек оказывался среди них, только в том случае, если душа его была стара, старее мха на камнях и кусочков застывшей пузырчатой лавы, валяющейся бездельно то тут, то там. Юноша рядом. Его энергия прикасается к энергии духа лесов. Душа не знает, но она уверенна: он видит всех существ, что скрыты от взора обычного человека. Он чувствует больше, ведает больше. Он несёт в себе много опыта жизни, много потрясений и испытаний судьбы. Только жизнь всё равно течёт. Мерно и ровно, спокойно и тысячилетиями, проростая в каждом, как росток из шишки и также погибая, пройдя свой цикл и научившись не гнуться под ветром. Кто-то ломается под порывом, кто-то выносит урок и стоит дольше лишь для того, чтобы столкнуться с вихрем ещё более мощным. Он держится и держится, пускай в итоге всё равно неизбежно погибнет. Так в чём смысл для жизни? Где цель и для чего путь? Он знает. Он знает всё и в его взоре я читаю это также ясно, как перечитываю свои выцветшие записи этих воспоминаний. Он знает всё, но не поделится истиной ни с кем. Каждый должен пройти свой путь, каждый должен отыскать свой смысл погибнуть сотни и тысячи раз и взрасти вновь, лишь бы продолжать искать эту правду, прячущуюся за высокими горами Хамар-Дабана и скрывающуюся в его глубоком и спокойном взгляде. Снова оно. Я проснулся в холодном поту среди ночи, снова увидя этот глупый сон. Я не знаю, что за места вижу в сновидении, не знаю этого села и уж тем более странного паренька. Не знаю и его последующей истории, сон отказывает мне в продолжении. Только приходит одно и тоже уже многие десятки лет. После спадает, стирается под обычной жизнью и человеческими хлопотами. И в этот раз привиденное начинает мылиться по краям и расплываться. Я ложусь на матрас вновь и пытаюсь уснуть, не обращая внимания на шум ночного города. Я засыпаю. Снова. Чтобы проснуться. Заснуть. Повторить этот цикл сотни раз, не думая о цели и смысле. Всё циклично. Всё заключено в этот круг, вертящийся методично на протяжении всего существования. Он не имеет конца по определению своей формы. Значит и жизнь, заключённая в него — бессмертна.