стишочек

Богохульство покарало душеньку мою, Заставив с богом, хоть и косвенно связаться И разорив тем самым сердце губительною отравой… Самому себе умолило меня сознаться. Вышло так, что вожделею я По христианочке одной. Мечтаю увидеть ее, бледненькую, полностью нагой, Хоть и совсем мала она еще. Но знаете, уж не обрету покой, Не оставив на ее коже свежих ран. Кои после расплывутся так нежно-нежно, Словно осенний, прекраснейший туман. И конечно же в думах своих я представляю, Как совсем крохотное тело ее я оскверняю. Как жадно вожу руками по персям, ланитам… А она лишь смотрит и молчит. Разок чего-то прокричит да и умолкнет, Лишь печальным взглядом комнатку окинет, И наконец поймет — внутри все сгинет. Сгинет невинность, сгинет чистота И почувствует, как подступает духота. Духота эта противная, мерзкая, Однако одновременно и причина веская, Причина ее грехопадения, Причина ее толстого батюшки биения. А батюшка-то этот… самодур и сноб, Только и желающий набить свой огромнейший утроб. Хотя лгу, вправду, лгу! Есть кое-что еще, ради коего он готов свой зад переволочь Что-то, точнее кто-то, Кто может превозмочь Отвращение и боль, удовлетворяя его А после тихонько плакать, Хотя исчезнуть из мира сего… В общем, тянуть мне уже вовсе невмочь. Кто же это? Правильно — собственная дочь! Неудивительно, так? Да и кого это заботит? Именно поэтому одно мое действо скоро расколотит И так сломленную девичью судьбу, Заставив ее ощущать к себе Лишь пожирающую изнутри журьбу…