Школа жизни

Шумно. Грязно и громко. Шершавые пальцы сжались на запястье Чана до боли и побелевших костяшек. Из кривого от гнева рта несло перегаром, брызжали слюна и желчь слов. Чан лишь хмурился, опустив глаза в пол. Мать стенала вокруг и умоляла прекратить. Отец не слушал. Чан терпел. Терпел, пока не прилетело хлесткой пощечиной по лицу. Мир заглох. Остановился. Как и все чаново естество. Он оторвал ноги от земли, схватил первое попавшееся на глаза и пулей вылетел за дверь квартиры, которая когда-то была домом. Чан не боялся за мать, просто знал, что он ее не тронет, ведь устав и принципы не позволяли поднимать руку на женщину. Устав также запрещал наезжать на слабых, но видимо отец своего сына таковым не считал. Да и правильно, Чан же уже 3 года в качалку ходил как ни как, массу набрал. С чего бы ему быть слабым? Совершенно не слабый он быстрым шагом пересекал темные улочки и совершенно не агрессивно тер щипающие солью глаза. Бан Чану было 20 лет, когда он ушел из дома. Бан Чан решил, что теперь полжизни должен Чанбину — другу из шараги — за то, что тот пустил его ютиться в свою задрипанную комнату в общаге. И нет, общежитие было не университетское (они оба учились в жалком подобии ПТУ, куда уж им), оно было самое что ни на есть настоящее. С допотопными газовыми плитами в общей кухне; со всякими тетями Зинами, развешивающими белье на сушку в коридор и на перила лестничного пролета; с их вечно плачущими детьми; с соседями алкашами, прокурившими всё здание; с одним неработающим душем на 20 комнат и с туалетом, где вместо унитазов — дырки в полу (Чанбин говорил, что «общага еще лухари вообще-то, благодари боженьку за кабинки с дверцами и широкие раковины с горячей водой, в которых и без душа можно помыться».) И Чан благодарил. По своему конечно, но как умел: приносил с подработки в Магните просрочку, которой они питались неделями, не мешал спать, когда Чанбин возвращался с суток (он работал на местной автозаправке), периодически мыл одноразовую посуду, из которой они ели («Чан, понятие одноразовости в нашем мире не существует» — сетовал с умным видом Бин, пытаясь хоть как-то рационализировать их жуткую бедность). Это все стало их личной маленькой идиллией — девятнадцатилетний сирота Со Чанбин, учащийся на повара-технолога и двадцатилетний, ушедший из дома, Бан Чан на специальности айтишника. Их совместные вылазки по ближайшим «блядушникам» начались на последнем курсе, когда одиночество на пару с учебой уже стали доводить до высшей степени отчаяния и скулежа ночью в подушку. Даже «по-мужицки сурово» спать в обнимку время от времени на старом промятом диване больше не спасало от тактильного голода. Так они и появились на пороге сомнительного с виду заведения под названием «Храм Чувака». Не подумайте, тут ровно ноль связей с культами, оккультизмом и религиями. Просто владелец в юности зафанател от фильма «Большой Лебовски» и решил в итоге открыть свой клуб по его мотивам — с коврами на стенах и полу, цветомузыкой, жирными басами из колонок и с коктейлем «белый русский» на баре. Чан влился в атмосферу моментально. Чанбин же потерял к месту интерес уже на третье посещение. Они негласно разошлись. Через месяц тусовок нон-стоп Чан настолько скорешился с владельцем, что тот разрешил ему жить в клубе и иногда даже забегать к себе на хату — «ну там чтоб помыться, да постираться». Почему-то эта идея захватила весь чанов разум. Он согласился. Его пожитки уместились в рюкзак и два пакета. Прощание с Бином вышло неловким. Чан чувствовал вину, Чанбин — тревогу. Как оказалось, не зря. Спустя три месяца после переезда Чана в «Храм» начались проблемы. Не у обитателей злачного места и не у его хозяина. У Чана. Проблемы с наркотиками, алкоголем и учебой. Его самого все это на деле совершенно не волновало и ему нравилось каждую ночь убиваться веществами в хлам, чтобы сбежать от гнетущей реальности. Когда вывесили списки на отчисление, Чану было похуй. Когда в «Храм» приехал Чанбин и попытался вправить ему мозги, Чану было похуй. А когда он случайно в пьяном угаре наткнулся на газету, в которой громкий заголовок сообщил ему о смерти собственной матери в страшной автокатастрофе, Чан сломался. Окончательно и бесповоротно. На сороковой день он пришел к своему бывшему дому. Недалеко от подъезда, где-то во дворе послышался прокуренный смех его отца. Чан окоченел. Бан старший надирался водкой с дворовой алкашней и веселился на мамины сороковины. Чана трясло, пока он ехал на кладбище. Три часа рыскал по каждому квадратному метру, но могилы матери так и не нашел. Его скрутило в рыдающий комочек на подушке полыни в лесопарковой зоне. Чан возвращался в «Храм» выпитым досуха. С того дня он решил поставить на себе крест. Алкоголь в его желудке стал появляться чаще, чем вода и еда, всё сильнее приближая парня к неизлечимой язве и награждая его последовательность в употреблении кровавой рвотой и жуткими болезненными спазмами. Чана все же отчислили из шараги. Чанбин тем временем успешно ее закончил и уехал из города неизвестно куда. Кулаки сбивались в мясо в уличных драках, бычки сигарет прожигали кожу, лезвия полосовали тело. Чану было насрать на все. Чану нравилось страдать и корчиться от боли. Какая-то маленькая и значимая часть него считала, что так он отплачивается за мамину смерть. Так он отплачивается за то, что был паршивым сыном. За то, что не защитил. За то, что нихуя не смог и до сих пор не может. С каждым выпитым литром водки он неумолимо ощущал приближение собственного конца, и это воодушевляло его продолжать. Ян Чонин появился неожиданно. Чан вообще первое время был на сто процентов уверен, что тот — лишь странная и весьма красивая галлюцинация, ибо «ебать у тебя личико ангельское, да таких не бывает». Да и не удивительно, что ему по ощущениям Чонин словно привиделся, ведь их знакомство было дико сумбурным и случилось в тот день, когда Чану предложили попробовать лсд. У Чонина коленки острые, разбитые, с цветастыми пластырями на них. Зубы-брекеты, которыми он щелкал словно акуленок, дерзко и хищно, но лишь для виду так, для самозащиты. Оборонялся он в основном все же словесно, и в целом весь был колючим ёжиком с торчащими в разные стороны непослушными чёрными волосами и с угловатым нескладным телом. «Ходячая геометрическая фигура», — думалось Чану. У Чана вместо пластырей цветастые марки под языком и эфемерные видения перед бездонно-чёрными глазами. Зубы уже год как пожелтели от не самого здорового образа жизни, но были целыми и на месте, а значит все остальное не важно. Чан не являлся колючим, но по иронии судьбы кололся. Буквально. Инъекции, окровавленные шприцы, дырявые вены — картина, ставшая уже такой обыденной и примитивной. Бан по привычке прятал руки в безразмерных чёрных толстовках, а свое сердце — в грудной клетке подальше от посторонних глаз. Но назойливому мальчишке младше Бана на пять лет почему-то удалось взглянуть за ширму. Раз, два — чёрная дыра в душе, черти пляшут в неглиже, три, четыре — мрак все шире, сам хотел взглянуть за ширму. Пять, шесть — что за жесть. Мишка мёда налакался. Чонин любил сочинять мрачные считалочки и стихи, отражающие жестокую реальность, в которой он жил. Чан смеялся снисходительно и возникал каждый раз, когда Чонин называл его мишкой, потому что по натуре Бан был «волчарой-одиночкой ауф» (по крайней мере, так он сам утверждал). Ян же вечно бубнил себе мелодии под нос, прогуливал школу при любом удобном и неудобном случае (и плевать, что 11 класс), учился курить, вылавливая из баночки с окурками более менее длинные бычки и смешно морщил нос, когда неумело пил с Чаном его бурду алкогольную. Тот никогда не осуждал, лишнего не спрашивал и сам правда был похож на большого мишку из-за медвежьих цепких объятий. Чану нравилась компания школьника, хоть в глубине души он и считал себя каким-то развратителем малолетних. Кто привёл Чонина в «Храм», никто не знал. Пацан моментально вписался как влитой в общий вайб места и понравился многим завсегдатаям. Его неловкие попытки выдать поддельный паспорт за оригинал все встретили снисходительными кивками и смешками. Даже владелец клуба, который всегда был строг к малолеткам в своем заведении, просто принял его, сжав губы в многозначительную тонкую линию. Что-то было в Чонине такое, что заставляло сердца людей таять. Все упорно делали вид, что Чонин совершеннолетний, и без каких-либо зазрений совести наливали ему столько, сколько тот захочет, делили с ним «трубку мира», забитую марихуаной, чертили для него дороги на экране телефонов и заботливо накрывали пледом, если парнишка вырубался на одном из диванов. В конце концов, семнадцать лет — вроде уже вполне нормальный возраст для всего этого, разве нет? По крайней мере, так считали контингент «Храма» и сам Чонин. Обычно резкий, грубый и несуразный в трезвом состоянии, под веществами Ян становился ласковым и милым, ластился котёнком ко всем вокруг и в особенности к Чану, а тот поддато улыбался и ерошил его жёсткие вороные волосы. Все было более менее сносно, даже хорошо, пока мелкий не появился на пороге «Храма» заплаканный и с заплывшим глазом. Чан молча вывел его на улицу, обнимая за плечи, посадил на бордюр, сам сел рядом и закурил. Они молчали: один мрачно дымил, другой громко шмыгал носом. — Кто тебя так, Йена? — Наконец выдаёт тихо Чан. — Одноклассники. — За что? — За то, что я педик, Крис, — ядовито выплевывает Ян и горько усмехается. В стенах клуба у всех были прозвища — так было легче потеряться во времени и убежать от реальности и самих себя. Поэтому ребята так обращались друг к другу. Снова наступает тишина, Чан затягивается Мальборо Голд всласть и выпускает колечки дыма, на которые Чонин нещадно залипает. — А это правдивое утверждение или тупые домыслы твоих дноклассников? — А какое это имеет значение, я даже не целовался ни разу… — По-своему детская обида в дрожащем голосе. Чан о чем-то задумывается на минуту, тушит сигарету о подошву старых кед. Смотрит в звездное небо и тяжело вздыхает. А затем резко хватает парня за грудки, разворачивает к себе и впивается в искусанные губы своими сухими и горькими от табака. Чонин вздыхает шокированно и приоткрывает рот, а Чан не мешкает, тут же проталкивая язык внутрь. Проходится розовым кончиком по только выравнивающимся зубам, царапается о брекеты, но это даже приятно, и отстраняется так же быстро, как и прильнул. Чонин смотрит во все глаза, что грозятся вот-вот вылезти из орбит, и пальцами нижнюю губу трогает, словно поверить не может в случившееся. А после как рыба хватает ртом воздух, пытаясь хоть что-то сказать. Чан лишь улыбается мягко и треплет мелкого по голове. — Один раз — не пидорас, — заявляет он внезапно и игриво подмигивает, на что Чонин давится сначала шоком, а потом смехом и расходится хохотом, сгибаясь на асфальте в позе эмбриона. Они возвращаются в клуб, но лишь для того, чтобы Бан взял холодную банку пива для младшего и бутылку стаута для себя. Они в уютной тишине залезают на крышу здания, усаживаются поудобнее на шершавую черепицу и впиваются взглядом в темное ночное небо. Прохладный алюминий приятно успокаивает ноющий подбитый глаз, а крепкое плечо рядом поддерживает и греет. И впервые за долгое время Чонину классно быть трезвым. Да и Чану в принципе тоже (если не считать пару бутылок пива до этого, хотя с его то толерантностью к алкоголю это все равно, что два стакана лимонада). Мелкий байки смешные травит, пусть и выдуманные, ковыряет запекшиеся ранки на коленках, за что по рукам получает, и просит то и дело глоточек весьма вкусного крафтового пива. Глядя на еле пробивающееся сквозь туман ночных облаков созвездие Малой Медведицы, Чан вдруг задумывается, почему семнадцатилетний пацан постоянно ошивается в их недопритоне вместо того, чтобы учиться. Смотрит на синяки и ссадины, мысленно прокручивает их бульварный разговор, и внезапно все слишком болезненно встает на свои места. Чонин всего этого не заслужил. Он слишком юн. Ему не место здесь — среди таких же поломанных и разбитых, как сам Чан. Почему жизнь такая ебаная сука? — Так ты поэтому школу прогуливаешь постоянно? — Спрашивает Бан и указывает пальцем на фингал под глазом Яна. — Отчасти… ну и потому, что скучно там до ужаса, — честно отвечает Чонин, — А ты почему прописался в «Храме»? — А я тоже школу прогуливаю, — усмехается Чан, и Чонин хмурится недоверчиво. — Разве тебе не двадцать два? Какая школа? — Школа жизни, Йени. — Не смешно. — А в жизни вообще почти ничего смешного нет. Я думал, ты за то время, что тусуешься в «Храме», это понял. Чонин замолкает на какое-то мгновение. Чан делает последний глоток пива. — Ну… под травой все смешное, — хмыкает в итоге Ян. — А вот тут не могу не согласиться, — хихикает Чан и опустошает бутылку крафта до конца. Чонин залипает на то, как дергается кадык старшего при глотках. Они молчат. Тишина уютная и ни к чему не обязывающая. Чан бездумно бросает пустую бутылку вниз. Она разбивается с громким звуком об асфальт. Чонин на это почему-то робко улыбается. — Думаю, мой глаз в порядке. Давай разделим это пиво на двоих, — предлагает Ян, протягивая уже нагретую своей кожей жестяную банку, которую Чан купил для него. Бан смотрит на него пристально. Внутренности внезапно тяжелеют и делают кувырок. Чан кивает и забирает банку в руки. Открывает ее ловкими пальцами с потрескавшимся черным лаком на ногтях. Чонин непроизвольно задумывается над тем, как бы эти пальцы ощущались и смотрелись в его рту. А после забавно трясет головой в надежде вытряхнуть эти мысли из головы. Чан лишь пару лет назад понял, что изображать гетеро перед Чанбином было ебаным цирковым представлением. По крайней мере в те моменты, когда Со прогуливался после душа по комнате общаги в одном полотенце, обернутым вокруг бедер. Чан пытался отрицать, искоренять. Грубый и мерзкий голос отца каждый раз звенел в голове, когда Чан видел красивого парня. Если бы не «Храм», он бы так и не выбрался «из шкафа». В стенах клуба он влюблялся. Не очень много раз, но все они были определенно запоминающимися. Взять хотя бы Ли Минхо, который только одной своей лукавой ухмылкой ставил на колени. Чан не любил вспоминать о нем. Слишком влюбился, а тот поигрался и убежал. И поминайте его, как звали. «Ничего, подумаешь… Это все опыт», — так любил утешать себя когда-то Бан Чан. Чонин выглядел абсолютно космически. Словно все созвездия и млечный путь сконцентрировались у него на радужке глаз. Чан гулко сглотнул. Чонин облизал пересохшие губы. Пиво внезапно перестало быть интересным. Они сами не поняли, как потянулись друг к другу. Чан самозабвенно сминал губы побитого жизнью парнишки и старался не дрожать, пока электрические разряды расходились по всему его телу. Чонин тихо всхлипывал и льнул ближе. Неожиданно зашипел в поцелуй, когда Чан пальцами случайно задел подбитый глаз. Они оба отстранились с мягким смехом. Оба снова замолчали. Кузнечики громко стрекотали где-то внизу в траве. Из клуба доносились приглушенные басы техно музыки. Малая Медведица ярко сияла на небосводе. — Жаль, что в наших краях Большую Медведицу почти не видно, только этот всратый ковшик, — пробубнил Чонин себе под нос, смотря наверх. Чан фыркнул. — Даже у маленьких вещей есть своя красота, Йени. Они снова затихли, рассматривая ночное небо. Чонин подвинулся ближе, прижимаясь своим бедром к бедру Чана. Они в тишине разделили несчастную банку пива на двоих. Было по-особенному уютно. — Крис, мне кажется, ты достаточно старый, чтобы в школе жизни уже быть преподавателем, — медленно произносит Чонин, растягивая слова. Чан на это давится последним глотком, — Это я все к чему… Как там записаться в твою школу, чтобы ты стал моим личным учителем? Чан смеется. Искренне так, мягко, бархатным покрывалом. — Оплата почасовая, валюта — поцелуи. Чонин счастливо щурится. — Я согласен.