Всё, что имеет смысл

Ши Цинсюань обнимает его дрожащими руками. Они молчат. Хэ Сюань уверен, что в этой тишине может услышать стук своего сердца, что бьётся в унисон с чужим. Тук-тук. Тук-Тук. Быстро-быстро. Он хочет вырвать его, сжать в пальцах и раздавить, чтобы больше не билось никогда. Потому что оно не должно. Не должно так ускоряться из-за касаний, из-за объятий. Из-за другого человека. Ши Цинсюань всегда улыбался ему ярко-ярко. Сейчас не улыбается. Сейчас он выглядит разбитым, истощенным, уставшим. Смотрит из-под дрожащих ресниц, и в них виднеется тоска и печаль. Волосы, всегда аккуратно заплетенные в изящные прически. Сейчас они беспорядочной копной спадают на плечи и спину. Щекочут нос. Хэ Сюань хочет отодвинуться, но не находит в себе сил. Смотрит в эти светлые глаза и только тяжело сглатывает. — Мин-сюн, мне страшно. Всегда веселый и звонкий, теперь его голос звучит тускло и потеряно. Сердце пропускает пару ударов. Что он должен сказать? Что он должен сделать? Разве имеет он право делать и говорить что-либо сейчас? Хэ Сюань думает, что Хуа Чэн был прав. Он заигрался. Хотел воспользоваться, поиграться и выбросить. А в итоге связал их крепкой красной нитью и не может занести ножницы, чтобы разорвать её навсегда. Теперь чужая боль не приносит удовольствия. Нет, теперь она ощущается как его собственная, впивается когтистыми пальцами в кожу, разрывает. Хэ Сюань неуверенно поднимает руки. Они подрагивают. Он опускает их на чужую спину, и Ши Цинсюань вздрагивает под касанием. Хэ Сюань тут же хочет убрать руки, но Цинсюань качает головой почти отчаянно. Рвется ближе, прижимает его сильнее. Полгода назад он бы посмеялся над ним. Он бы оттолкнул и бросил пару издевок, прежде чем уйти. Но теперь не полгода назад. Теперь он дрожащими руками гладит чужую спину и волосы, дышит чужим дыханием, живет чужим теплом. Они стоят в середине квартиры, обхватив друг друга, и держатся на ногах только благодаря этим касаниям. — Гэ не отвечает мне уже неделю, — Ши Цинсюань всхлипывает, но слез нет. Хэ Сюань их не чувствует. Чувствует только усилившуюся дрожь. Его руки застывают на секунду. — Он ведь… Что мне делать, Мин-сюн? Я, я, я… Он всё, что у меня осталось. Я не могу. Не могу потерять его. Конечно он знает, что «гэ» уже вряд ли ответит. Ему не выбраться. Хэ Сюань сам об этом позаботился. Он открывает и закрывает рот, словно рыба, выброшенная на сушу. Облизывает пересохшие губы и пытается звучать хоть в каплю так же спокойно и безразлично, как обычно. С первых слов понимает, что как обычно не получится. — Всё будет хорошо, Цинсюань, — ложь. — Он обязательно вернется, — ложь. — Не переживай, — не переживать? — Я здесь, с тобой, всегда, — я твоя главная опасность. Беги, беги Цинсюань. Уйди от меня сам, потому что я уже не смогу. Все их общение с самой первой встречи, с самого первого слова, с самого первого взгляда — ложь. Хэ Сюань насквозь пронизан её тонкими нитками, он ткет одну ложь за другой, так умело, что сам начинает в неё верить. Но все нити прогнили. Они пропахли отвратительным, гнилым запахом, и рассыпаются в его руках. Хэ Сюань привык хвататься за ложь, прятаться в её спасительных объятиях, но сейчас он впервые хочет, чтобы она исчезла. Чтобы её никогда не было в их жизни. Чтобы он правда был тем Мин-сюном, которого знает Ши Цинсюань, а не монстром, убившим его старшего брата. Страшно. Холодно. На улице лето и ярко светит солнце, но Хэ Сюань дрожит всем телом, а кончики его пальцев посинели. Ему нужно уйти. Ему нельзя здесь быть, нельзя прижимать к себе чужое тело, нельзя, нельзя, нельзя, нельзя. Он чертов эгоист, потому что, несмотря на все эти нельзя, остается на месте. Продолжает гладить чужие волосы и спину, шепчет что-то неразборчивое и, он надеется, успокаивающее. Потому что, кажется, помогает. Ши Цинсюань перестает дрожать и Хэ Сюань вместе с ним. Они продолжают стоять молча ещё какое-то время, вжимаясь друг в друга, дыша друг другом. Прежде чем Ши Цинсюань делает шаг назад, и Хэ Сюань почти отчаянно тянется за ним вслед. Он такой глупый. Дурак, дурак, дурак. Но сердце болезненно сжимается в груди, и всё, что он может делать, это сжимать чужую руку в своей крепче. Ши Цинсюань улыбается. Кажется, впервые с того момента, как он появился на пороге квартиры. А может с того момента, как Ши Уду пропал. Его улыбка слабая и совсем блеклая, будто тень привычной яркой и широкой. Он целует Хэ Сюаня в кончик носа и тянет за руку. — Идём, я готовил, чтобы чем-то отвлечь себя, — Ши Цинсюань смеется, но звук выходит нервным и напряжённым. — Выглядит, вроде неплохо… Хэ Сюань беспрекословно следует по чужим следам в глубь квартиры, на кухню. Кажется, всё, что сейчас связывает его с реальностью, это ощущение нежной руки в его, и, если Цинсюань отпустит его, он потеряется. Растворится в пространстве, перестанет дышать, жить, существовать. Он станет никем и ничем. Поэтому он молча сжимает ладонь сильнее, и не отпускает даже когда Ши Цинсюань пытается достать кастрюлю из холодильника. Ему приходится делать всё одной рукой, но он не возражает. Это касание нужно им обоим. Они цепляются друг за друга, как за последнюю паутинку, ведущую наружу, ввысь. Они оба в отчаянии, но пока они вместе, это не имеет значения. Всё, что имеет значение, это их пальцы, переплетенные вместе. Это их мимолетные поцелуи, потому что на большее сейчас нет сил. Это их тихие разговоры ни о чём, просто чтобы не слушать удушающее молчание, не тонуть в вязкой тишине. Может, они не счастливы по-настоящему. Может, они обманывают себя и друг друга. Может, эти отношения медленный яд, убивающий их обоих. А может, спасительный глоток воздуха, капля воды для умирающих от жажды.